Читаем Над Мерапи облака онлайн бесплатно

Работа над заголовком составляет немаловажную часть творческого процесса автора, пишущего книгу. Опытные литераторы утверждают, что придумать удачный заголовок, в меру броский и небанальный, отвечающий общему замыслу и содержанию, не менее сложно, чем написать страницу или даже целую главу.

Перед тобой, читатель, не научное исследование, а лишь серия журналистских репортажей, очерков, новелл, зарисовок очевидца с действительными и вымышленными героями. Все они связаны общим стремлением автора рассказать о сложной, многогранной, насыщенной противоречиями и контрастами жизни современной Индонезии. Что получилось — пусть судит читатель.

Проще было бы написать на заглавном листе: «Индонезийские очерки и новеллы». Но подобный заголовок слишком бесстрастен и невыразителен. Ведь речь идет о стране, пережившей большую национальную трагедию, о стране глубоких социальных конфликтов, нерешенных проблем и огромных потенциальных возможностей, неожиданных зигзагов истории. Современная Индонезия — это нечто бурлящее в подспудной глубине, это спящий гигант, который, пробудившись, может быть и величествен, и могуч, и страшен.

Вот и пришло сравнение — вулкан. Кстати, индонезийские поэты, тонкие мастера поэтически-образного мышления, часто обращаются к образу вулкана, сравнивая с ним великий индонезийский народ. Кракатау, Мерапи, Мербабу, Бромо часто встречающиеся образы в стихах гражданственных, напевных. Мерапи — один из самых беспокойных вулканов на Яве. Недавно он пробудился, извергнув потоки лавы и град камней. А потом затих, окутанный облаками.

Над Мерапи облака…

Из окна самолета Джакарта напоминает пеструю, загадочную мозаику. Она выложена из красных черепичных крыш, зелени садов, серых полосок асфальта и голубоватых ниточек каналов. К окраинам города подступают разноцветные квадраты и прямоугольники рисовых полей: голубые, зеленые, золотисто-желтые. Снимать урожай риса на экваторе можно круглый год. Поэтому одни участки только что распаханы и залиты водой, другие уже покрыты нежными побегами рассады, на третьих зреют тяжелые колосья.

С волнением летел я в далекую Индонезию, где не был почти восемь лет. Насколько изменилась за это время индонезийская столица? Увижу ли я прежних друзей? Ведь за последние годы страна испытала немало бурных потрясений.

Конечно, перемены произошли. Появились новые, ультрасовременные сооружения из бетона и стекла. В центре города воздвигнуты новые монументы. Выйдя из самолета, я увидел большой аэровокзал, которого раньше не было. Потом мне показали внушительные здания новой гостиницы, банка, телеграфа, универсального магазина, каких-то правительственных учреждений. В разных частях города уперлись в небо мертвые, заброшенные каркасы. Еще во времена Сукарно власти размахнулись широко, решили воздвигать величественные здания министерств и отелей, первые джакартские небоскребы. Да потом спохватились — нет средств. Сейчас возле недостроенных сооружений кое-где еще торчат ржавеющие краны, строительные площадки заросли бурьяном.

В целом Джакарта остается прежним одноэтажным городом, городом контрастов. Уютные белокаменные особняки богатых дельцов, чиновников, генералов, иностранных дипломатов тонут в зелени пальм, магнолий. Вот перед открытой верандой дерево-павлин с огромным веером крепких кожистых листьев. Улицы-аллеи стройных слоновых пальм.

Трудящийся люд: рабочие, мастеровые, мелкие служащие, уличные торговцы — живет в так называемых кампунгах. Здесь нет водопровода, а часто нет и электричества. Легкие домишки из щепы бамбука, крытые тростником или пальмовыми листьями, тесно жмутся друг к другу. Нередко жесткая циновка-постель служит единственным убранством жилища бедняка. Извилистые улочки такие узкие, что на них не разъехаться и двум велосипедистам.

Город, как и прежде, оживлен. Велорикши (бечаки), продубленные тропическим солнцем, жилистые уличные торговцы, разносчики овощей и фруктов, оглашают город разноголосым шумом. Булочники с тележками, наполненными невесомым, словно вата, хлебом, водоносы с жестяными баками, лоточники с сигаретами, продавцы разной снеди — все они выкрикивают что-то свое, зазывая покупателей. А вот прямо на панели походная харчевня. Вся она — маленькая переносная жаровня и корзина с едой — умещается на гибком бамбуковом коромысле. Бечак или грузчик, присев на корточки, может подкрепиться. Горсть риса, приправленная специями, да немного овощей, завернутых в банановый лист, — вот и весь обед.

Но стоит повнимательнее присмотреться к Джакарте, как замечаешь следы разыгравшихся здесь политических страстей, трагических событий. Свежий слой краски на заборах и стенах домов плохо скрывает воинственные лозунги, призывающие к расправе над коммунистами. Кое-где еще встречаются следы погромов. Вот, например, остов сожженного дома. Может быть, здесь была штаб-квартира левой организации или жил один из тех, кого считают теперь врагом «нового порядка», кто томится в тюрьме либо погиб во время массового террора.

Приступая к обязанностям корреспондента «Правды» и нанося официальные визиты в правительственные учреждения, я расспрашивал о судьбе моих давнишних друзей и знакомых — журналистов, писателей, деятелей культуры, чиновников. Нередко подобные вопросы вызывали у моих собеседников растерянность, стремление перевести разговор на другую тему. Иногда я слышал и откровенные ответы: «В тюрьме, а возможно, и погиб».

Так я узнал, что находится в заключении крупнейший индонезийский прозаик Прамудья Ананта Тур, автор многих повестей и рассказов. Дом его разгромлен и разграблен беснующейся толпой, произведения изъяты из библиотек. Арестованы также: видный и своеобразный художник Хендра Гунаван из Бандунга; председатель левой организации деятелей культуры ЛЕКРА и литературовед Юбаар Айюб; поэт-лирик Си тор Ситуморанг, возглавлявший организацию деятелей культуры Национальной партии — ЛКН. Под домашним арестом находится больной и почти совершенно ослепший Хэнк Нгантунг, художник-реалист, мастер бытового жанра, создавший образы простых тружеников. Он был и видным государственным деятелем, заместителем мэра, а потом и мэром Джакарты.

Убит где-то на Центральной Яве Трубус, талантливый художник и скульптор. В прежние годы я часто бывал на выставках индонезийского изобразительного искусства и всегда восхищался его работами. Трубус был всегда верен принципам реализма, основываю щимся на богатых национальных традициях. За каков бы жанр ни брался художник — будь то портрет, бытовая сценка или пейзаж, он никогда не изменял жизненной правде. Как пейзажист Трубус не увлекался пышной тропической экзотикой, декоративизмом, привлекающими других индонезийских художников. Его пейзаж — выжженные палящим зноем рисовые поля с крестьянами, убирающими урожай. Это лишь фон к рас сказу о нелегком крестьянском труде, помогающий раскрытию образов простых тружеников. Помню самого художника, небольшого, сухопарого, с умными выразительными глазами. Неужели его нет в живых?

Последние бурные события наложили отпечаток не только на внешний облик города, но и на людей. Присмотревшись внимательнее, замечаешь на их лицах печать озабоченности, тревоги. Еще бы, у многих родные и близкие в тюрьмах или погибли. Да и официальные власти не скрывают того, что общее число заключенных достигает внушительной цифры. В мае — июне 1967 года, вскоре после моего приезда в Джакарту, мне назвали цифру — около ста тысяч. Эти же данные подтверждала осведомленная газета «Мердека», издававшаяся бывшим министром информации Мохаммедом Диахом. Позже число заключенных будто бы сократилось, но затем периодически прокатывались новые волны арестов. Нетрудно представить себе бедственное положение семей заключенных: никакого пособия им не полагается.

На одной из улиц — барахолка. Не подберешь иного слова, кроме этого, давно вышедшего из нашего обихода. Хмурые осунувшиеся люди разложили на тротуарах все, что можно вынести из дому: книги — остатки домашней библиотеки, одежду, утварь, какую-то демонскую реликвию. Несут и самое необходимое, иногда последнее, в надежде выручить несколько рупий и купить риса для голодных членов семьи. Какой-то изможденный старик предлагает две старые электрические лампочки и автомобильную рессору. Как видно, больше предложить нечего — все уже давно вынесено из дому и продано. Попадается и «темный товар», награбленный во время погромов, которыми воспользовались разбитные парни. Такой тип продавца, самоуверенного, хваткого, тоже встречается на барахолке. Он остановит прохожего иностранца и спросит на корявом английском языке, не желает ли сэр обменять доллары или фунты на местную валюту, достанет и стопку американских порнографических журнальчиков, припрятанных под грудой более безобидного товара.

Таких барахолок в городе много. Кажется, что все вечерние улицы Джакарты превращаются в один сплошной базар и продавцов во много раз больше, чем покупателей. И все-таки люди с отчаянным, тупым равнодушием идут может быть, посчастливится что-нибудь сбыть и ощутить в ладонях несколько замусоленных бумажек с портретом бывшего президента.

Не только барахолки — живые свидетельства бедственного положения народа. Раньше Джакарту нельзя было себе представить без тоненьких, изящных индонезиек, затянутых в национальные батиковые саронги. Батик — ткань, покрытая традиционным рисунком. Лучшие батики расписываются растительными красками ручным способом и стоят очень дорого. Ведь искусная мастерица должна трудиться не один месяц, чтобы нанести сложный замысловатый узор, выписать каждый завиток. В результате этого поистине ювелирного груда рождается подлинное произведение искусства. Саронгом называют широкий кусок ткани, обернутый вокруг нижней части туловища. Это индонезийское национальное платье придавало женщинам и девушкам какую-то необыкновенную грациозность, словно перед тобой изящные статуэтки балийской работы.

Теперь я почти не встречал на улицах Джакарты индонезиек в батиковых саронгах. Саронг был вытеснен обычным, более чем коротким платьем европейского покроя из дешевого ситца или коленкора.

— Это что, европейское влияние, дань моде? — спросил я знакомого чиновника из информационного ведомства.

— Отчасти и это, — ответил он. — Но главное, батик слишком для нас дорог. Конечно, это приводит к тому, что спрос на него падает. Многие батиковые предприятия в Центральной Яве терпят банкротство, не выдерживая конкуренции. Зато наживаются импортеры дешевых иностранных тканей. Что делать…

Я застал тяжелую экономическую обстановку. Не смотря на неоднократные денежные реформы, цены на предметы первой необходимости продолжают расти, а покупательная способность рупии падать. Ежемесячной зарплаты учителя или мелкого служащего не хватает даже для того, чтобы пообедать в ресторане или купить несколько бутылок пива. Обычная трудовая семья может позволить себе на обед лишь немного риса да овощей. Мясо уже непозволительная роскошь.

Однажды я стал свидетелем такой картины. К концу рабочего дня из здания правительственного учреждения выходили служащие, нагруженные кульками и мешочками. Оказывается, во всех гражданских и военных ведомствах часть заработной платы выдается натурой, преимущественно рисом, по числу членов семьи. Молодой парень, очевидно мелкий чиновник и холостяк, нес в руках небольшой бумажный кулек. Солидного чиновника, какого-нибудь главу директората, военного в чине полковника или генерала, отца большого семейства, сопровождал слуга или денщик, согнувшийся под тяжестью увесистого мешка. Таким образом, подобное шествие в день выдачи заработной платы наглядно отражало многоступенчатую иерархию должностных лиц данной конторы или штаба, и мешок с рисом приобретал значение знака отличия, подобно погонам с определенным количеством звездочек.

И еще одна примета времени бросается в глаза — множество новых военных учреждений и масса военных, зеленорубашечников, как называют людей в мундирах сами индонезийцы, на улицах города.

Вывески, великое множество разнокалиберных вывесок каких-то армейских штабов, отделов, служб, подpазделений видишь всюду. Неискушенному человеку трудно понять их назначение. Кажется, некоторые из них нужны лишь для того, чтобы пристроить куда-то несколько десятков, сотен этих самых зеленорубашечников, содержать их. Не слишком ли накладно для страны со слабой экономикой, с массой нерешенных социальных и экономических проблем?

Вывески, вывески, вывески… Они буквально теснят юрод. Большой отель по соседству с президентским дворцом теперь оккупирован штабом военной полиции. Армейские учреждения опоясывают всю центральную площадь Мердека. Всюду видишь голубые, зеленые, алые и еще какие-то береты, указывающие на принадлежность к определенному роду войск. Это означает — сухопутные силы, моряки, авиация, морская пехота, парашютисты, военная полиция, просто полиция, отряды специального назначения и т. д. и т. п.

Многие из тех, кто лет восемь-десять назад был майором или капитаном, теперь ходят в генеральских чинах. Немало высокопоставленных военных занимают посты в гражданских ведомствах, возглавляют департаменты, директораты, государственные предприятия, снимаются бизнесом. В руках военных находятся и многие высшие правительственные посты, вплоть до главы исполнительной и законодательной власти. Военные издают свои газеты, открывают коммерческие банки, фирмы, университеты. При этом речь идет вовсе не о военных учебных заведениях типа академий, а об общеобразовательных, с такими, скажем, факультетами, как экономический, медицинский, инженерный. Например, командование восточнояванского военного округа Бравиджайя открыло университет в Маланге, а командование десятым военным округом Южного Калимантана— свой университет имени генерала Ахмада Яни в Банджармасине, хотя в этом городе уже существовал государственный университет. Ректор такого армейского учебного заведения обычно местный командующий военным округом или начальник гарнизона. Впрочем, и среди ректоров правительственных университетов немало генералов и полковников.

Что это, милитаризация?