Читаем Каторжник император. Беньовский онлайн бесплатно

БЕНЬОВСКИЙ Морис Август (Бенёвский Мауриц Лугуст) (1746?—1786) — солдат, автор мемуаров, выходец из Венгрии. Сражался в Барской конфедерации. В 1770 г. депортирован русскими войсками на Камчатку. В 1771 г. возглавил там мятеж, организовал бегство на корабле, добрался до Макао. С 1772 г. на французской службе. В 1773 г. совершил захват Мадагаскара и стал там губернатором. С 1776 по 1778 г. действовал главным образом в Австрии и Венгрии.

В 1785 г. при поддержке Франклина и американских финансистов организовал собственную экспедицию на Мадагаскар. Погиб в сражении с французами.

Автор дневников, стилизованных под авантюрный роман — «История путешествий и необыкновенных событий». Герой многих польских (Ю. Словацкий, В. Серошевский), венгерских и немецких произведений. Был великим шахматистом (мат Беньовского).

Encyklopedia Powszechna PWN, 1974, Warszawa (Всеобщая энциклопедия, Государственное научное изд-во, Варшава, 1974).

Императрица Священной Римской империи, королева Венгерская и Богемская, эрцгерцогиня австрийская Мария-Терезия давала аудиенцию министру внутренних дел графу Гаугвицу в голубой гостиной Большого венского дворца.

Шёл второй год, как государыня овдовела, схоронив мужа и соправителя Франца-Стефана Лотарингского. Утрату свою переживала искренне, жалея Франца и как мужа и отца своих шестнадцати детей, и как соправителя, покладистого и во всех отношениях удобного.

Большой роли в государственных делах царственный супруг не играл, да и не стремился играть. Когда императрица, выслушивая доклады канцлера Кауница[1] или министра Гаугвица[2], соглашалась с докладчиком, Франц-Стефан поддакивал ей и бросал одобрительную реплику, хмурился и неодобрительно качал головой, если супруга возражала. Сложнее складывались отношения со старшим сыном, Иосифом II[3], назначенным вскоре после смерти отца её соправителем. Пылкий и порывистый Иосиф, зачитывавшийся трудами французских философов, был убеждённым сторонником идей просветительства и умеренных либеральных реформ, призванных обновить феодальную монархию с её неповоротливым и громоздким бюрократическим аппаратом, своеволием клерикалов и аристократии. Жестокое поражение в Семилетней войне[4], поставившее Австрию на грань гибели, требовало таких реформ. Однако консервативного склада мышления императрица всячески противилась новшествам и неохотно уступала доводам сына. Всё же некоторые новшества претворялись в жизнь. Несколько облегчалось положение крестьянства, укреплялась государственная власть, обуздав своеволие земельных магнатов и высшего духовенства, — здесь Иосиф нашёл союзника в лице министра внутренних дел графа Гаугвица, — запрещалась по всей империи деятельность ордена иезуитов[5], отменялись пытки при судебном дознании. При всей своей любви к матери Иосиф вынужден был вести скрытую и упорную борьбу с ней, кончавшуюся порой острыми конфликтами. Так, мать и сын никак не могли прийти к взаимоприемлемой позиции по вопросу веротерпимости.

Императрица всё ещё соблюдала траур по мужу. Она была в чёрном муаровом платье, украшенном орденской лентой и ниткой тяжёлого жемчуга. За последние годы Мария-Терезия располнела, обрюзгла лицом. Сидевший справа от неё Иосиф казался рядом с матерью слишком сухопарым, узколицым.

Рослые камер-лакеи в расшитых золотом камзолах раскрыли перед министром двери голубой гостиной. Гаугвиц, входя в покои императрицы, почтительно поклонился ей и Иосифу.

   — Всегда рада видеть вас, граф, — произнесла Мария-Терезия, протягивая ему для поцелуя руку в чёрной кружевной перчатке. — Ведь вы мой добрый ангел-хранитель. Водворили в империи порядок вместо хаоса.

   — Балуете меня, вашего смиренного слугу, ваше величество, — подобострастно сказал граф Гаугвиц. Ему было приятно, что императрица не впервые напоминает о его заслугах.

   — Не скромничайте, мой дорогой. Разве вы не укротили своенравных магнатов?

   — Укротил, да не всех, к сожалению. Вынужден беспокоить ваши величества скандальным делом Мориса Беньова.

   — Опять этот Морис!.. — воскликнул Иосиф.

   — Увы, опять он, позорящий честь потомственного дворянина.

   — Я уже слышала это имя. От вас, граф, кажется. Мы внимательно рассмотрим это дело. Воздадим должное. Но сперва начнём с закона о нравственности. Доложите нам, как вы претворяете сей закон в жизнь.

Мария-Терезия повелительным жестом пригласила министра сесть в кресло у овального столика. Гаугвиц повиновался, раскрывая сафьяновую папку с бумагами.

   — Вся полиция Священной Римской империи, не щадя сил своих, искореняет распутство и непотребство, преследует гулящих девок и жёнок, — начал свой доклад министр внутренних дел. — Ваш закон, ваше величество, суров, но справедлив.

   — Суров — это мягко сказано, — с иронией перебил Иосиф.

   — Разве царствующая семья не подавала своим подданным пример благочестивой, высоконравственной жизни? Разве вы, ваше величество, не подавали достойнейший пример любящей супруги и матери? — продолжал Гаугвиц. — Но многие недостойные люди не желали следовать доброму примеру.

   — Вы справедливо сказали, граф, — перебила императрица, которой лесть графа пришлась по душе. — Разве я не стремилась быть доброй и примерной матерью своим подданным? Но если пример матери не действует, приходится от ласковых слов переходить к строгим мерам воздействия, к наказанию. Так ведь?

   — Истинно так, ваше величество. Ваши мудрые мысли и были положены в основу закона. Разрешите продолжать?

   — Да-да.

Речь шла о законе, утверждённом Марией-Терезией и направленном на искоренение проституции и вообще всякой любовной внебрачной связи. Нарушения закона влекли за собой суровые кары: денежный штраф, арест, телесные наказания. Уличённых в проституции женщин секли плетьми и розгами, а тех, кто оказывался разносчиком заразы, подвергали пыткам. Судебная практика выработала целый ритуал расправы с виновницей. Её раздевали до рубашки и вели босиком в приходскую церковь, благословлявшую наказание. Там провинившуюся женщину сажали в мешок, завязывавшийся у подбородка, затем совсем состригали волосы на голове и голый череп намазывали дёгтем и сажей. В таком виде виновницу выставляли на паперти во время воскресной литургии на поругание толпы. Со свистом и улюлюканьем беснующиеся зеваки швыряли в несчастную разные предметы, комья грязи и нечистот. По окончании службы её привязывали к скамье и нещадно секли по голому телу. После экзекуции истерзанную проститутку бросали в навозную тачку и вывозили за город. Обычно подвергнутых наказанию ссылали на восточную окраину империи, в Банат. Виновные в нарушении закона о нравственности переполняли тюрьмы, крепости, смирительные дома. Сечению и аресту или высылке подвергались не только женщины, но и мужчины, уличённые в распутстве, а отцы и мужья, потворствовавшие разврату своих дочерей и жён, предавались казни.

   — Закон дал свои видимые результаты, — подытожил свой доклад Гаугвиц. — Все публичные дома и тайные притоны закрыты. Готовится дополнение к закону, запрещающее держать женскую прислугу в трактирах. С высочайшего одобрения создана «Комиссия целомудрия», выискивающая всевозможными путями виновных в прелюбодеянии и проституции. Позвольте, ваши величества, подкрепить доклад внушительными цифрами. Каково количество лиц, коих достигла карающая рука правосудия...

   — Цифр не надо, граф, — перебила его Мария-Терезия. — Верю вам на слово. Что скажешь, мой друг?

Последние слова относились к Иосифу, слушавшему доклад министра без видимого интереса.

   — Не вполне разделяю оптимизм графа, — сухо произнёс Иосиф II. — Вы убеждены, что искоренили разврат суровыми мерами. Но открытый разврат уступил место тайному, скрытому. Уличная проститутка сменилась женской прислугой, промышляющей там же. Вы видите залог успеха борьбы с социальным злом в ужесточении законов. Но средневековая жестокость лишь ужесточает нравы. А ведь мы живём в просвещённом восемнадцатом веке...

   — Всякий закон можно улучшить и усовершенствовать. Всему своё время, — перебила сына Мария-Терезия, давая понять, что сейчас она не намерена обсуждать и пересматривать детище графа, так называемый закон о нравственности. — Перейдём к делу, как его...

   — Мориса Беньова, — подсказал Гаугвиц и неодобрительно подумал, что дело-то совсем нехитрое. Стоило ли императрице утруждать себя скандальными похождениями зарвавшегося венгерского магната? Почему всесильный министр внутренних дел не мог бы сам примерно наказать провинившегося в назидание другим? Но уже так заведено в Священной Римской империи — во всём мелочная бюрократическая централизация. И каждое мельчайшее дело, особенно касающееся дворянства, императрица, выслушав доклады министров, рассматривала самолично.

   — Мы вас слушаем, граф. Чем на этот раз провинился этот венгр?

   — Разрешите, ваше величество, сперва обрисовать его портрет. И это поможет оценить всю меру нравственного падения сего венгерского дворянина. Морис Август Беньов родился, как он сам утверждает, в 1741 году в местечке Вербове, или Вецке, в венгерской части империи, таким образом, в настоящее время ему двадцать шесть лет.

   — Пора бы и за ум взяться.

   — Совершенно справедливо заметили, ваше величество. Пора бы... Отец его, венгерский дворянин, был кавалерийским генералом.

   — Как же, припоминаю.

   — Мать из старинного баронского рода Ревай. Как вы знаете, высокий титул не передаётся по женской линии, если на это нет высочайшей монаршей воли. Стало быть, Морис Август — сын баронессы, но никакой не барон. Мои осведомители сообщили мне, что среди поляков он представляется не иначе как Беньовский, барон в тринадцатом поколении. В Польше у него родственники и имение, унаследованное от двоюродного дяди.

   — Самозванство не украшает дворянина.

   — Должен заметить, ваше величество, что неумеренное бахвальство и фантазёрство свойственно Морису Августу. Он любит похвастать мнимыми военными подвигами. До четырнадцати лет он, по его словам, воспитывался в Вене, постигал науки, а потом поступил на военную службу и, быстро заслужив воинский чин, участвовал в сражениях при Лобовице, Праге, Домштате, будучи при генерале Лаудоне во время кампании против Пруссии.

   — Неплохое для молодого дворянина начало карьеры.

   — В том-то и дело, что это чистейшей воды вымысел. Военное ведомство не подтвердило участия Беньова в упомянутых сражениях. И ещё одно весомое доказательство лжи. Моя агентура раздобыла выписку из метрических книг Вербовского прихода. Подлинный год рождения Мориса Августа — 1746-й, а отнюдь не 1741-й. Стало быть, лет ему сейчас не двадцать шесть, как он утверждает, а всего лишь двадцать один год. Разве мог несовершеннолетний мальчик участвовать в сражениях Семилетней войны? Чтобы прослыть героем, Беньов приписал себе пять лет.

   — Продолжайте, продолжайте, граф. Это всё занятно.

   — В действительности Морис Август находился на службе в австрийском полку недолго и ни в каких сражениях не участвовал. Зато прославился буйными кутежами и дуэлями. Однажды он повздорил с командиром полка, допустив против старого заслуженного генерала оскорбительный выпад, чем уронил свою репутацию в глазах товарищей-офицеров. Это привело к вынужденной отставке и отъезду в родовое имение в Трансильванию. Там Беньов продолжал буйствовать, ссориться с соседями, драться на дуэлях. Из-за этого сложились напряжённые отношения с отцом, отставным генералом. Только отъезд Мориса в Польшу предотвратил окончательный разрыв его с отцом. Получив известие о скоропостижной смерти старика отца, Беньов поспешил обратно в Венгрию, чтобы вступить во владение отцовскими трансильванскими имениями. Но в имениях тем временем хозяйничали его зятья. Решительный и скорый на расправу, Морис Август решил избавиться от соперников. Вооружив верных слуг и набрав наёмников-гайдуков, он нагрянул внезапно в Вербово и выгнал обоих зятьев из имения. В жалобе, поданной в органы правосудия, пострадавшие указывали, что подверглись грубым физическим действиям со стороны нападавших, испытали побои и унижения, нанесённые гайдуками.

Мария-Терезия при этих словах брезгливо поморщилась, раскрывая золотую табакерку с нюхательной солью. Слово «гайдуки» неприятно резануло её слух. Гайдуками в империи называли беглых крестьян, уходивших от помещичьего гнёта в леса и горы и собиравшихся в вооружённые отряды. Они доставляли имперским властям, особенно в прикарпатских землях Трансильвании, немало хлопот. Некоторые отряды из борцов против помещичьего гнёта перерождались в обыкновенные шайки грабителей, а другие были готовы служить тем магнатам, кто щедро платил за услуги.

   — Можно осуждать поступок Беньова, уподобившегося гайдукам с большой дороги, — сказал Иосиф, — но ведь по наследственному праву он законный владелец.

   — Дело запутанное. Но я его, кажется, распутал, — уверенно продолжал министр. — Генерал Беньов, недовольный недостойным поведением сына, перед смертью принял решение лишить Мориса наследства и передать имения мужьям двух своих дочерей. Однако же скоропостижная смерть помешала ему оформить нотариальное завещание.

   — Вот видите... Воля покойного не доказана, — горячился Иосиф.

   — Можно утверждать, доказана, — возразил Гаугвиц. — Намерения генерала Беньова подтверждаются свидетельскими показаниями соседей, с которыми дружил покойный, и, наконец, патером Стефаном, приходским священником. Пострадавшие находятся сейчас в Вене и ожидают рассмотрения их жалобы в суде. Убеждён, что суд решит дело в их пользу.

   — Предвосхитим решение суда, — сказала императрица. — Дело представляется нам ясным. Ваши доводы, граф, убедили меня в их справедливости. Правда, бесспорно, не на стороне Мориса Августа. Повелеваем трансильванские имения у него конфисковать и вернуть его зятьям сообразно воле покойного генерала. А самого Беньова арестовать и примерно наказать. Это уже ваша забота, граф.

   — Беньов, кажется, тоже находится в Вене. Он приехал, чтобы добиваться подтверждения своих наследственных прав.

   — Тем лучше. Это облегчает вашу миссию.

   — Позвольте, матушка, — возразил императрице Иосиф. — Надо ли злоупотреблять карающей властью? Беньов уже наказан потерей имений. Стоит ли раздражать магнатов арестом их собрата? Он, в конце концов, не лучше, не хуже десятков других ему подобных. А в среде дворянства, особенно венгерского, бурлит недовольство нашими жёсткими мерами против его вольностей. Горная Трансильвания кишит гайдуцкими шайками[6].

   — Что ты предлагаешь, друг мой?

   — Дать возможность этому самозванцу барону уйти в Польшу. Пусть он будет извещён неким доброжелателем о грозящих ему неприятностях. Тогда он сам будет таков, преспокойно махнув за Карпаты. Ведь не враг же он короны. Распоясавшийся буйный нахал.