Читаем На букву "М" онлайн бесплатно

— Держи, Тимофеева, твоя! — кинул кто-то из одногруппников на парту зачётку.

— Угу, — рассеянно кивнула я, подсчитывая мелочь.

Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять… На всякий случай пошарила по карманам. На проезд рубля не хватает. Вот так всегда. Всё в моей жизни через двадцать девять.

Не то чтобы я большая поклонница нумерологии, но историю моей жизни, лучше всего описывать цифрами. Начиная с 29 февраля 2000 года. Тогда в городском роддоме номер «раз», я, Софья Алексеевна Тимофеева, и появилась на свет.

И будь это 28-е или 1-е, и тогда уж 1999-ый или 2001-ый, а не круглый миллениум, возможно, жизнь пошла бы по-другому. Но она пошла как пошла. И в череде случайных чисел, в которые так и не попадала, пришла к тому, что до поступления на бюджет мне не хватило одного балла.

В этот раз роковой оказалась цифра «243». Будь хотя бы «244», и Тимофеева Софья — счастливый беззаботный студент. Но то были проклятые «243». Я заняла лидирующее место в списке поступивших на факультет «Социология» на платной основе. И в жизнь прочно вошло слово «работа».

Мои добрые нежадные родители вложили в высшее образование любимого чада вдали от дома все сбережения. Но сегодня копейка в копейку я эти пожертвования отработала: получила последнюю оценку в зачётку и пропуск на второй курс.

Следующий учебный семестр, несмотря на перспективу повышенной стипендии и возможность индивидуального графика обучения, махал красным флажком финансовой несостоятельности. И пугал страшной цифрой «117 500». Я встала перед высоким забором единиц и нолей с твёрдой решимостью преодолеть его за лето любой ценой.

Ссыпала мелочь обратно в кошелёк и довольно потянулась. Да и ладно! Время есть, погода отличная — пойду пешком. Нет причин унывать, тем более на горизонте неплохие перспективы.

Во-первых, на карточке лежали уже скопленные двадцать тысяч, в кошельке целая тысяча одной бумажкой, а квартира до конца августа оплачена. Во-вторых, я работала официанткой в ресторане большого гостиничного комплекса «Тигровая лилия». (Пока выходила два через два и после обеда, но летом планировала выходить на полный день: тридцатка плюс бесплатные обеды). В-третьих, на вторые «два через два» я уже устроилась клуб-менеджером в один из салонов сети инновационного фитнеса. А в свободное время планировала… хотя, о чём это я? Откуда у меня теперь свободное время? Нет, о репетиторстве и написании отзывов пока стоило забыть.

— Ну вот и всё! — моя подруга и соседка по квартире Лерка сунула зачётку в маленький рюкзачок. — Аллё, Софи! Всё! — закинув его за спину, она толкнула меня плечом, выводя из задумчивости. Я загляделась в распахнутое окно на резные листья рябины. Там, далеко, дома, под моим окном тоже росла рябина. И в этом году мне снова не увидеть, как нальются гроздья, как заалеют к первым числам сентября… — О чём мечтаешь, подруга? Очнись! Первый год позади. Позади! Ур-р-ра! — она раскинула руки в сторону, изображая, что летит, и сбежала вниз по ступенькам аудитории. — Ле-е-то! Каникулы! Йх-ху!

— Ура, ура, — спустилась я следом за подругой. А ведь и правда осознание, что учёба закончена наполняло душу ощущением свободы и радости.

— Может, плюнешь на всё и тоже… отдохнуть? — обернулась в коридоре Лерка. — Айда со мной к морю на пару неделек?

— Изыди, — рыкнула я беззлобно. — Не трави души.

На фиг мне её море. Я бы рванула к родителям в свой Задроченск. Целыми днями спать, отъедаться, книжки читать. И чтоб никого ни слышать, ни видеть. Сидеть в одиночестве. В тишине. Закостенелый интроверт я. Как же, правда, было бы здорово вот прямо сейчас в аэропорт и…

— Ох, ты ж, бля-я-я, — остановилась как вкопанная Лерка, не дав домечтать. Округлив глаза, она косила ими за спину, подавая красноречивый сигнал куда смотреть.

Мы как раз вывернули в большой холл, где алела табличкой дверь кабинета ректора «Ю.М. Резник». И лично сам Юлий Моисеевич, в простонародье «Конь» в честь коня из мультфильма про Алёшу Поповича, о чём-то беседовал…

На самом деле он не беседовал, а как раз ржал как богатырский конь. А его собеседник, рассмешивший ректора до слёз, лишь слегка улыбался, демонически почёсывая бородку. И кроме его разбойничьей щетины да слишком красивой, аристократической руки, с длинными пальцами, изящной и правильно поставленной как у артиста балета, я для себя ничего интересного и не увидела.

С недоумением пожала плечами: что в этом не первой свежести мужике нашла Лерка?

Немножко помят, что для его «под сорок» скорее норма. Изрядно уставш. Слегка потаскан. Судя по выражению вселенской скуки на лице, давно всем пресыщен, опытен, бывал, искушён и пользуется успехом. А судя по лёгкой небрежности и эдакой пижонской неряшливости, с которой он соединил кожаную куртку, шёлковый шарф и военные берцы, презрительно высокомерен и крайне уверен в себе.

Ну что ещё можно сказать, опираясь на первое впечатление? Как бы определил один известный в узких кругах австралийский социолог (Примечание автора: Рейвин Коннелл) на лицо выраженная гегемонная маскулинность — тип доминантной маскулинности, находящейся на вершине иерархии культуры мужского общества. В общем, кобель, самец, главтрах. И у меня всё.

Но ошарашенный вид Лерки вопил о том, что она обладала какими-то фундаментальными знаниями о потрёпанном самодовольном мужичаре, отчего и застыла коркой на безе, выпучив глаза.

Владелец тёмной густой волосатости привычно и не задумываясь оценил нас раздевающим взглядом. Две параллельные морщины прорезали сократовский лоб в ответ на телефонный звонок. Массивные часы солидно блеснули на запястье, когда он приложил трубку к уху и отвернулся.

Лерка сдавленно зашипела:

— Это же Данилов. Фак, фак, фак. Всё, я потекла.

— Вызывать сантехника? — отклонилась я из-за подруги, с повышенной придирчивостью рассматривая источник её возбуждения, стоящий теперь к нам спиной.

— А-а-а, — словно через её центр удовольствия только что пропустили разряд, застонала Лерка, нехотя переставляя ноги и явно не желая покидать холл. — Он же неразбавленный секс.

— А он кто? — остудила я своей неосведомлённостью её оргазмические конвульсии.

— Софья, блин, Он — Бог! Он — Леонид Данилов.

— Порно-актёр?

— Вот дура, — толкнула она меня плечом и прыснула со смеха. — Он знаменитый писатель.

— Да?! — вот теперь я заинтересовалась. — Точно знаменитый?

— Ну ты чо! По всему городу реклама развешана, — снова толкнула она меня, теперь локтем и церемонно раскланялась, проходя мимо ректора: — Здравствуйте, Юлий Моисеевич.

— Здравствуйте, здравствуйте, — рассеянно кивнул Конь. Он расстегнул пиджак на своём брюшке довольного жизнью пожилого лысеющего здоровяка и, по-пацански засунув руки в карманы, уставился в окно.

И пока стоял, выпятив живот под строгой жилеткой и раскачиваясь с пяток на носки, придушенным шёпотом подруга сообщала мне факты биографии Великого Писателя. Очень важные по Леркиному мнению факты: разведён и больше не женат, детей нет, живёт за городом, любит всякий раритет, гоняет на Майбахе, который теперь Мерседес, хам, циник, бабник, в общем, душка и задница у него огонь.

Я безусловно прониклась почтением к заднице и даже немного к ногам, но больше — всё же к отрывку разговора на Великом и Могучем, которым писатель явно владел в совершенстве:

— И это архизвездец, Гера. Просто полная жопа.

Вот с таким новообретённым знанием о месье Данилове мы с подругой и вышли на улицу. В летний погожий денёк. Её в нашей съёмной квартире ждали сборы в дорогу, а меня в огромном белокаменном здании гостиничного комплекса «Тигровая лилия» — смена официантки.

Автобус, зашипев дверями, высадил пассажиров на Набережной (недостающий рубль на билет мне презентовала Лерка, сжалившись над моими ногами). И, когда каблучки босоножек (решила выгулять по случаю тёплых дней) послушно зацокали стёртыми набойками к стилизованному под модерн особняку, проходя гостевую парковку, я и увидела его… рекламный щит: «Новый роман от автора бестселлеров «Роскошно. Больно. Безупречно» и «Пасмурные города» Леонида Данилова — «Неодолимое влечение чёрного». С 21 июня во всех книжных магазинах страны!»

Мужской портрет, исполненный в тёмных тонах, да ещё затенённый с одной стороны, словно заглядывал в душу. И от пронзительного, слегка насмешливого, но всё того же знакомого раздевающего взгляда я неожиданно поёжилась. На плакате он определённо был хорош. Не красив, но гипнотичен настолько, что глаз не отвести. Фотошоп не фотошоп — цепляло. Хотелось читать, смотреть, знать о нём больше. Знать о нём всё.

Знать немедленно. Поэтому на ближайшей ко мне, левой парной мраморной лестнице особняка, обращённого парадным входом к тёмным водам реки, обрамлённой в строгие каменные берега набережной, я открыла телефон, и даже уже набрала в строке поиска «Данилов», когда дорогу мне преградил владелец «Тигровой лилии».

— Софи!

— Здравствуйте, Вадим Ильич, — украдкой глянула я на время, убирая телефон. Нет, хоть и проболтали мы с Леркой на остановке долго, прощаясь аж до осени, я ещё не опоздала. У начальства не должно быть ко мне претензий как к работнику.

Только о чём я говорю? У Вадима Ильича Агранского, двадцатипятилетнего красавца и хозяина гостиничного комплекса с рестораном похоже претензий ко мне накопилось хоть отбавляй. Вот только совсем иного плана.

— Софи, Софи, — мечтательно произнёс он, прижимая меня к перилам. — Прекрасная неприступная Софи. Ещё не передумала?

Не передумала? Неприступная? Я?! Честно говоря, я как раз надеялась, что именно Вадим Агранский передумает. Передумает и либо отвянет, либо будет вести себя как мужик. Я конечно, понимаю, что прошлый раз он не всерьёз. Просто у него был плохой день, сплошные расстройства. На него всё разом свалилось: отъезд матери, её бизнес, от которого он был так далёк, и не любящий перемены коллектив.

Строго говоря, с того дня как его мать Натэлла Георгиевна месяц назад уехала в Америку и оставила «Тигровую лилию» сыну, не только у меня сложилось стойкое впечатление, что он к этому совершенно не готов. И прошлый раз, когда Агранский наткнулся на меня в коридоре, прижал к стене и, толкнув бёдрами, впился в губы поцелуем, Вадичка просто был не в себе от навалившихся на него забот. Так мне подумалось.

Пьяный, расхлябанный, с плывущим взглядом. Мне показалось в том тёмном коридоре он даже не понял кто я, да ему было и всё равно кто. Он даже не встретил моего сопротивления — я так растерялась, что не только не влепила ему пощёчину, даже сказать ничего не смогла, когда, оторвавшись от моих губ он шептал: «Поехали ко мне. Сейчас» и всё норовил залезть под блузку.

Да и что сказать, когда он так хорошо целуется. Правда строгая белая рубашка-боди не оставила ему ни одного шанса. Он отстранился, словно вразумлённый моим ступором и непреклонностью застёгнутых пуговиц. И ни на чём настаивать не стал. Тогда.

И я так легко приняла всё случившееся за недоразумение, что даже защищала его от злобных нападок «старожилов». За кожаные пижонские браслеты на запястьях. За рубашки с закатанными рукавами. За синий бездонный взгляд. За белозубую улыбку. Хоть он и не нуждался в моей защите. Вадим свет Ильич Агранский, несмотря на молодость, был слишком самоуверен, чтобы прислушиваться к чужому мнению. И, видимо, слишком избалован женским вниманием, чтобы принять моё «нет». В гостинице он неумолимо наводил свои порядки, увольняя недовольных. А мне, похоже, дал недельную передышку, но ничего не забыл. И не отступил от первоначального предложения, которое в мои планы никак не входило.

— Вадим Ильич, я опаздываю на смену, — попыталась я высвободиться из кольца его рук, прижавших меня к балюстраде в том месте, где обе парадных лестницы сходились балконом и где так любили устраивать фотосессии молодожёны.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — обдало меня одновременно запахом его тела, парфюма, мятой жевательной резинки и холодным потом от того, как неожиданно зло он это произнёс. Словно вопрос уже решённый: виновата. Но дату и время «казни» я должна выбрать сама.

— Работаю, — уклонилась я от его горячего свежего дыхания.

— А завтра вечером? — произнёс он скучающим тоном, лишь подтверждая мою догадку: ты виновата уж тем, что хочется мне…

— Работаю, — слегка виновато пожала я плечами.

— На меня? — усмехнулся догадливый шеф уже как хозяин.

— Можно сказать и так, — напряглась я, безошибочно понимая к чему он клонит. Под внимательным потемневшим взглядом, следившим за моими движениями из-под хмуро сдвинутых бровей, я убрала прилипшую к губам прядь волос, что трепал ветер. И гордо вскинула подбородок, бесстрашно заглянув в бездонную синь его глаз. — На вас.

— Так это легко исправить… Софи, — подцепил он пальцами освобождённые волоски, убрал их за ухо и, вдруг резко дунув на чёлку, заставил меня испуганно зажмуриться. — Бывала в нашем президентском люксе? — плотно, угрожающе притёрся он к моему бедру.

— А вы? — вжалась я в холодный мрамор насколько могла, но ни от его упруго дыбящейся ширинки, ни от ощущения, что далее последует неприличное предложение, меня это не избавило.

— Заглядывал, — он приподнял за подбородок моё лицо. — Но ещё не тестировал кровать. Проверим вместе?

— Вадим Ильич, — усиленно подбирала я слова. — Простите, но согласно правил компании, личные отношения между сотрудниками запрещены.

— Отношения? — поднял он мою голову выше, заглядывая в глаза, которые я не отвела. — А кто здесь говорит про отношения? Уверяю тебя, милая Софи, они не выйдут за пределы единственной встречи.

«Вот козёл! — невольно презрительно скривились мои губы. — Наглый самоуверенный козёл. А прояви ты хоть немного уважения, внимания, заботы, и я ведь и сама бы не отказалась. Но раз вот так, раз решил тупо показать кто здесь хозяин и не расшаркиваться, хрен тебе!»

— Ошибаетесь, милый Вадим Ильич, — повторила я «милый» с его интонацией. Убрала его руку, и в ответ на вызов синих глаз улыбнулась самой безотказной, как зенитная установка, и такой же убийственной из своих улыбок, с ямочками. — Хотите скажу, что будет потом? Мало, — я выдержала театральную паузу для нужного эффекта. — Единственного раза вам будет мало. Снова и снова вы будете искать со мной встречи. Мучиться. Страдать. Ревновать. Но никого и никогда уже не полюбите так, как меня. Так что не стоит вам даже начинать, — и когда он, изумлённо похлопав ресницами, заржал, вывернулась и побежала вверх по последнему короткому пролёту лестницы.

«Смейся, смейся, козлина!» Я хотела добавить ещё что-нибудь веское из того, что я о нём думаю, но споткнулась на последней ступеньке, все нужные слова забыла, и думала уже только как поскорее исчезнуть.