Читаем Мыльная опера онлайн бесплатно

Посвящается Наталии Пряхиной,

читательнице и подруге –

с любовью и благодарностью.

«…если я чего-то о мыле не знаю, значит, и знать этого не нужно…»

Из шутливого разговора Татьяны Алексеевны Соловьёвой с подругой.

– Тante, я готова.

Ольга Александровна неторопливо повернулась, оценивающе осмотрела меня и только через несколько секунд одобрительно кивнула, задержавшись взглядом на приколотом к платью букетике пармских фиалок. Их нежный цвет придавал серому шёлку лёгкий сиреневатый оттенок. Полоска чёрного кружева по горловине намекала на близкое окончание траура. Серебряная брошь с жемчужиной завершала образ благовоспитанной юной барышни из хорошей семьи.

– Что ж, ma cherie, я не сомневалась, что ты справишься. Глафира, одеваться! – тётушка слегка прикоснулась к моему букетику и запах фиалок стал ярче и сильнее. – Часов на пять хватит, – слегка осипшим голосом произнесла она.

– Зачем, тётушка?! У вас же и так сил крохи, а еще и…

– Замолчи, – спокойно приказала Ольга Александровна.

Из кухни выглянула Глафира, бывшая крепостная девчонка, взятая к барышне Ольге ещё до её замужества и оставшаяся служить при ней, даже когда крестьяне получили вольную. Она ловко накинула на тётушку кунью шубу, крытую густо-фиолетовым атласом, и повернулась ко мне. Моя накидка выглядела гораздо скромнее: кролик, крытый тонким синим сукном.

– Тante, а что сегодня дают?

– Какая разница, милая, – поморщилась тётка, которая к опере была совершенно равнодушна, так же как и я. Но именно Ольга Александровна настояла на очередном выходе.

Извозчик, нанятый Герасимом, уже ожидал нас у дверей. Дрожки были не самые старые, и даже меховая полость не слишком потёрта, так что Глафира подоткнула тяжёлый мех нам под ноги, и экипаж тронулся.

Мне предстоял вечер мучений под названием «выход в свет». У Ольги Александровны была идея фикс: меня нужно выводить, чтобы удачно пристроить замуж. И хотя я всё ещё носила полутраур по почившей матушке, тётушка считала, что нужно торопиться.

– Ma cherie, бабий век короток. Тебе уже семнадцать, а на горизонте – ничего серьёзного.

– Тante, вы не боитесь вызвать осуждение соседей и сплетни знакомых?

– Пусть себе болтают, – недовольно буркнула тётушка. – Язык их всё равно без костей, а самый сладкий девичий возраст в доме высиживать – этак и вовсе с замужеством ничего не выйдет.

Сегодня, как выяснилось, давали «Травиату» Верди, и солировала Аделина Патти. Я вздохнула и приготовилась «достойно» провести вечер: слушать музыку с нежной улыбкой на лице, в антрактах выходить в фойе и чинно прогуливаться рядом с тётушкой, делая книксены всем знакомым, кого мы встретим, и изображая радость от вида их любопытных и деланно-сочувственных лиц, а также «искренний» восторг от уже прослушанной части «Травиаты».

Эта новая жизнь, которая так радовала меня первые дни после пробуждения, оказалась гораздо тяжелее и скучнее, чем я предполагала.

* * *

Меня действительно зовут Татьяна Алексеевна Соловьёва, и родилась я почти за двадцать лет до развала СССР. Обычная семья и обычные родители, тихий провинциальный городок в средней полосе, где даже в лихие девяностые всё было хоть и сложно, но всё же терпимо. Выручало мамино хобби – дача. Впрочем, в девяностые многие увлеклись всевозможными теплицами и прочим садоводством, просто чтобы выжить.

Там, в этом городке, я закончила школу и затем отучилась в областном техникуме на бухгалтера. Так что, когда грянули всевозможные бизнесы и прочие не совсем легальные проекты, выяснилось, что это – весьма хлебная, хотя и рискованная профессия. В откровенный криминал я никогда не лезла, но и маме смогла обеспечить безбедную старость, да и сама жила совсем неплохо: приличную двушку купила еще до замужества.

Влюбилась, вышла замуж, родила сына, а следом – ещё и дочку. Семейный быт навалился тяжёлым прессом, да и здоровье сына не было идеальным, но в двадцать шесть лет можно выдержать всё: и сон по четыре часа в сутки, и болезни детей, и подработки по ночам, когда семья уже уснула.

Муж, Виктор, работал инженером на полудохлом предприятии, всё время находящемся на грани банкротства. Поэтому, когда в две тысячи третьем он пришёл поговорить, я не удивилась.

– Танюш, мне тут одно дело предлагают… Только вот вложиться нужно…

Дело заключалось в предстоящем банкротстве предприятия и последующем выкупе его за стоимость двенадцать-пятнадцать процентов от реальной. Сумма вложений была для нас очень велика, но всё же не совсем неподъёмна. Возможно, я бы никогда и не захотела в это ввязываться, так как прекрасно понимала все риски, но Виктор смотрел на меня глазами побитой собаки:

– Не вяжи мне крылья, Танюша!

Кроме приличной зарплаты и своего жилья, у меня к тому времени была двухкомнатная квартира в областном городе, нажитая отцом уже после развода с мамой и сдававшаяся последние десять лет, а также трёшка от покойной мамы в нашем родном городе. Ну и, разумеется, та самая дача.

Продать пришлось всё, а под залог моей квартиры ещё и брали ссуду, что было откровенно страшно делать. Первые четыре года я пахала просто как бешеная. Свою работу не бросала – там хорошо платили, и на эти деньги я содержала семью, – а ночами сидела над документами ООО «Орбита», где мой муж числился учредителем и заместителем генерального.

Надо отдать должное, на своё детище Виктор времени не жалел: дневал и ночевал в цехе, не брезговал сам ремонтировать дряхлые станки и, когда баланс пошёл вверх, на радостях свозил всю семью в Диснейленд.

Возможно, именно эта поездка и стала отправной точкой для всего последующего: жить стало значительно легче, мне больше не приходилось так зверски экономить, чтобы дети были прилично одеты и имели все положенные возрасту гаджеты. Балдеющий от счастья муж приговаривал:

– Солнце моё, мне для тебя ничего не жалко! Хочешь, выкупим твою старую дачу?

– Какой смысл её выкупать, Вить? Домик снесли сразу же, там теперь вместо маминой теплицы мангальная зона.

– Значит, купим новую, и у тебя будет своя мангальная зона!

У семьи появилась и дача с той самой зоной, и большая квартира из семи комнат: объединили две сталинки, так как в нашем городе такого роскошного жилья, как хотел муж, просто не строили. Правда, на первоначальный взнос пришлось продать мою двушку, зато ипотеку выплатили в рекордные четыре года. Могли бы и быстрее, но ремонт сожрал сумму, превышающую стоимость самой квартиры.

В доме как будто сама собой завелась домработница, а у детей – репетиторы и дорогая техника. Я даже смогла отказаться от всех дополнительных нагрузок, оставив только основную работу. Впрочем, такого спроса на бухгалтеров уже не было, поэтому и зарплата у меня оставалась стабильной, приличной, но отнюдь не гигантской.

Некоторое время я прямо-таки наслаждалась теплом и спокойствием дома. Дети здоровы, деньги есть на любую хотелку, поездки в Таиланд или в Турцию перестали быть диковинкой. С мужем отношения ровные и уважительные, так чего ещё желать?

Всё рухнуло в две тысячи девятнадцатом.

– А что ты хотела?! Ты всю жизнь на моей шее катаешься, с южных морей не вылезаешь, а выглядишь как бабка. Вон, полюбуйся: ни ногтей приличных, ни лица, пузо висит и вообще… А я ещё молодой, мне пожить хочется, а не на твои морщины смотреть… У меня теперь новая жизнь!

«Новая жизнь» моего мужа успокаивающе положила когтистую лапу с длиннющим и ярким алым маникюром на рукав его дорогого пиджака и прощебетала:

– Витенька, успокойся, дорогой. Главное, что дети тебя понимают и поддерживают!

Дети его действительно «поняли». Мой сын, тот самый, с которым я валялась по больницам и разучивала стишок про резиновую Зину, так как на хорошего логопеда не хватало денег, пояснил мне с очень здравым цинизмом:

– А я вот отца понимаю. Он молодой мужик, а у тебя две заботы только: еды приготовить да домработнице помочь. Ты же ни в ресторан с ним не пойдёшь, ни на деловую встречу. Толку от тебя нет. И потом, чего ты рыдаешь? Он же не на улицу тебя выгоняет. Как по мне, так папахен вполне благородно поступает: квартиру тебе оставляет, машину забирать не собирается. В конце концов, он тебе сколько раз говорил – бросай работу? Была бы при нём – не случилось бы такого.

Машину мой муж действительно не собирался отбирать. За каким каком владельцу новенького внедорожника отбирать десятилетний Форд? А, ещё же квартира! Виктор оформил на меня двушку в нашем городе. Про мамину дачу, папину двушку в областном центре и мамину трёшку говорить он отказался:

– Это когда было, Татьяна?! Побойся бога! Считай, что ты эти деньги уже давным-давно проела и прогуляла…

В общем-то, история, банальная до тошноты, если бы не реакция детей. В чём-то я могу их понять: это им папаша в качестве отступного купил по однушке в областном центре и пообещал поддерживать в дальнейшем. Я, разумеется, таких шикарных условий детям предложить не могла.

Примерно полгода я приходила в себя, периодически рыдая в скайпе Ленке – старой подруге ещё со времён техникума:

– Как он мог?! Я же всё для семьи…

Подруга, уже лет двадцать пять как переехавшая в Подмосковье и хорошо устроившаяся там, терпеливо слушала, периодически подбадривая, но однажды взорвалась:

– А надо не «всегда для семьи», а сперва для себя! Ну, встретила ты его сегодня с этой девкой! Ну и что?! В вашем городишке ты их каждую неделю, если не каждый день видеть будешь. Дерьмо твой Витя был, дерьмом и останется. Стоит ли слёзы-то лить? В жизни не поверю, что у тебя никакой заначки нет. Вспомни, лет пятнадцать назад ты мне советовала в баксах хоть немного отложить. Неужели сама ничего не собрала? Так и бросай своё гнилое болото и перебирайся куда-нибудь, да вот хоть бы ко мне! Андрюшка мой прошлый год ещё на учёбу в столицу переехал, бывает только наездами на каникулах. Комната свободная. Продашь свою халупу, вступишь в ипотеку и будешь подальше от всех этих твоих…

Заначка в баксах и в самом деле была, пусть и небольшая, но как-то вот я про неё за всем этим кошмаром даже не вспомнила. Да и не добавляла туда уже давным давно: денег хватало. Но сейчас, в моём положении, даже две тысячи долларов – приличная сумма. Открыла старый том Пушкина – лежит. Хоть что-то уцелело от прошлой жизни…

В общем-то, порыдав ещё с месяц в неуютной двушке, которую никак не могла воспринимать домом, я именно так и сделала: слишком уж тяжело было натыкаться не просто на эту «сладкую парочку» на платной стоянке или просто на улице, а ещё и знать, что сын с дочерью регулярно приезжают к папе, забывая мне даже позвонить. Это действительно было больно…

* * *

В Подмосковье, как ни странно, всё сложилось достаточно удачно. И работа нашлась чуть ли не в первый день моего приезда, и жить у Ленки мне довелось чуть больше полугода. Двушка в старом жилом фонде, пусть и взятая в ипотеку, потихоньку ремонтировалась. С подругой мы уживались не хуже, чем когда-то в общежитии, и она даже недовольно дула губы, говоря:

– Ещё месяц-два и свалишь к себе. И опять по скайпу болтать будем… Оставалась бы, а твою хату можно сдать.

Но именно там, обитая у Ленки, я набрела на тему, которая меня неожиданно не просто заинтересовала, а быстро стала очень существенной частью моей жизни. На восьмое марта она притащила с работы подарок: небольшая корзинка, заполненная нежно-розовыми цветами.

Под блестящей плёнкой целлофана розы выглядели настолько натурально, что я не сразу поняла – это мыло. Полезла гуглить, что и как, и незаметно втянулась. Так что через два месяца, когда ремонт был завершён, моя новая кухня с простенькой мебелью превратилась в химическую лабораторию.

Меня интересовало всё! Вообще всё! Начиная от истории появления мыла и кончая развитием мыльной промышленности в мире. Я не просто начала варить собственное, не слишком ещё понимая, куда его девать, но и фанатично собирала все доступные данные: о различных способах варки и отливки, о возможных красителях и разных сортах, о самом дешёвом в мире и самом дорогом мыле.

Даже мелькнула мысль когда-нибудь написать книгу. А пока я с интересом раскладывала всё новые факты и сведения по различным папкам на рабочем столе ноута, завела во Вконтакте небольшую группу, где писала заметки по истории развития мыловарения, и фанатично изготовляла разные сорта: мне хотелось попробовать всё!

Разговор с лечащим врачом был не слишком длинным, но очень неприятным. Меня на скорой увезли прямо с работы и предварительный диагноз был: инфаркт.

-- Скажите, Татьяна Алексеевна, вы всегда были такой худощавой, или похудели недавно?

-- …и-да-в-но… – язык меня плохо слушался, мысли путались, да и в целом – вся ситуация изрядно пугала.

-- Ревматоидный артрит – штука не слишком приятная. Но если вы будете строго соблюдать все рекомендации, то шансы у вас есть.

Сергей Павлович говорил долго, поясняя, что требуется для лечения, какой нужен режим и какие препараты. Заявлял, что от инфаркта я оправлюсь, так как прихватили приступ во время и мне повезло, что сотрудники вызвали скорую так быстро. Настраивал на упорную борьбу и сообщал, что есть все шансы восстановиться полностью.

Доктор ошибался: шансов у меня оказалось ничтожно мало. Всего через сутки, боль в висках резанула с новой силой, и последнее, что я помню, это как соседка по палате неуклюже нажимает кнопку вызова медсестры…

* * *

-- Пейте, барышня, пейте. Некогда мне тут с вами…

В мои губы неловко тыкалось что-то твёрдое и влажное. Я невольно застонала и машинально постаралась отвернуть голову. Получилось плохо – кто-то крепко придерживал меня за затылок и тот же самый недовольный голос прикрикнул:

-- Ну-ка пейте, я кому сказала! Будто бы у меня дел других нет, как целый день тута скакать…

Рука, держащая меня за затылок, надавила сильнее, и я невольно приняла сидячее положение. Мокрый край посудины снова уткнулся мне в губы, и часть жидкости потекла по лицу – ждать действительно никто не собирался.

Темноту помещения разбивал резкий и яркий огонёк свечи. Пока я хлопала заслезившимися глазами, пытаясь определить, где я нахожусь и кто я вообще такая, женщина довольно грубо раздвинула мне рот краем чашки и начала заливать горчащую жидкость. Я неловко взмахнула рукой и кружка полетела на пол.

-- Ах, так! Так и подыхайте тут!

Хлопнула дверь и я осталась одна, только язычок пламени заколебался от движения воздуха.

«Я… Я, Таня… Таня Соловьёва…»

В памяти мелькнуло бело-голубая больничная палата, доктор, объясняющий, что инфаркт не возник сам по себе, а является следствием ревматоидного артрита и именно потому у меня последние месяцы так болели суставы, что не помогали никакие мази и притирания.

Боль и сейчас была со мной, но какая-то совершенно другая. Болели рёбра, а вот в голове с каждой минутой прояснялось. И это самое прояснение, пожалуй, пугало меня даже больше, чем сильная головная боль, закончившаяся вызовом скорой: вещи и предметы, которые меня окружали, казались совершенно чужими, так же как и место, где я очнулась.