Читаем Мухи онлайн бесплатно

Иванъ Петровичъ Бахтеяровъ былъ назначенъ членомъ уѣзднаго суда въ Т. и уже цѣлый мѣсяцъ жилъ въ «номерахъ для пріѣзжающихъ», ни съ кѣмъ не знакомясь и почти не выходя изъ комнаты. Въ городѣ знали, что онъ только что бросилъ жену и дѣтей, но всетаки недоумѣвали: неужели онъ изъ-за этого живетъ такимъ отшельникомъ. Въ Т. и прежній членъ суда не жилъ съ женою, но это не мѣшало ему бывать и въ городскомъ саду, и въ клубѣ. А этотъ, какъ пріѣхалъ, потребовалъ себѣ письмоводителя въ номера, переговорилъ съ нимъ о дѣлахъ, да такъ и засѣлъ надъ бумагами, никого не видя. Уѣздный докторъ Плѣшивцевъ, тоже недавно переѣхавшій въ Т., говорилъ, что онъ понимаетъ Бахтеярова: послѣ того губернскаго города, гдѣ жилъ онъ, — въ Т. можно повѣситься…

— Уѣздный городъ — не хуже тысячи уѣздныхъ городовъ Россіи, — отвѣтилъ ему старый земскій врачъ. — Вездѣ такія же заросшія подорожникомъ улицы, вездѣ кривые, вросшіе въ землю дома, сонъ, карты, сплетни, бѣднота… Вездѣ одно и то-же… Вѣрьте мнѣ.

— А скука-то, скука?!. Смотрите, ни души на улицахъ…

— А вамъ было бы веселѣе, если-бы по улицамъ толпы ходили? Почему? Скука, батюшка, въ насъ, а не внѣ насъ… И Бахтеяровъ этотъ съ собой ее привезъ, а не здѣсь нашелъ.

Дѣйствительно, Бахтеяровъ привезъ скуку съ собой; даже не скуку, а гнетущую тоску, не оставлявшую его ни на минуту. Онъ по цѣлымъ часамъ ходилъ по своему номеру. И все ему было противно: пестрый ситецъ на продавленномъ диванѣ, сѣрая скатерть съ красной каймой на овальномъ столѣ, рѣзкій цвѣтъ алыхъ гераній на окнахъ. Иногда онъ садился у окна и смотрѣлъ на пустую улицу. Напротивъ его большая вывѣска съ крупными золотыми буквами: «Продажа уголю Власа Мущинкина», а рядомъ другая: «Торговля мучнымъ, шорнымъ и разнымъ товаромъ» Власа Мущинкина. Надъ калиткой этого же дома было написано: «Охранитель». Самъ Власъ Мущинкинъ сидѣлъ цѣлыми часами на деревянномъ ящикѣ, подъ желѣзнымъ навѣсомъ, у своихъ лавокъ и смотрѣлъ куда-то вдаль. Видъ этого здороваго человѣка, сидящаго въ какомъ-то оцѣпенѣніи, сначала раздражалъ Ивана Петровича, а потомъ сталъ пугать.

— Иванъ! — обратился онъ къ корридорному. — Отчего этотъ человѣкъ все сидитъ на одномъ мѣстѣ?

— А чего же ему не сидѣть? Богатъ, вотъ и сидитъ…

— А что жъ значитъ эта вывѣска: Охранитель…

— А это онъ самый — Власъ Матвѣичъ…

— Охранитель?

— Да, да… Хранитель…

— Что же онъ охраняетъ?..

— Да ничего не охраняетъ… Ему все равно: пожаръ — не пожаръ, онъ со своего ящика не двинется…

Позже, проходя по городу, Иванъ Петровичъ наткнулся на нѣсколько подобныхъ вывѣсокъ: «охранитель», «начальникъ охранителей», были лазальщики, качальщики и начальники ихъ. Эта вольная пожарная дружина, — по словамъ одного изъ «охранителей», въ первый годъ работала бодро, но теперь все всѣмъ надоѣло, и дружина почти распалась и только вывѣски остались.

Иванъ Петровичъ отходилъ отъ окна и принимался курить. Но и папироса была ему противна. Онъ привыкъ много лѣтъ курить одинъ и тотъ же табакъ, а папиросы ему набивали дома.

«Дома!» Это слово каждую минуту являлось передъ Иваномъ Петровичемъ и доводило его до отчаянія. «Дома!» Куда все это дѣлось? Какъ забыть? Какъ поправить? И онъ бросалъ папиросу и самъ начиналъ смотрѣть куда-то вдаль, не шевелясь и точно не думая ни о чемъ. Такое состояніе все чаще и чаще нападало на него. Послѣ цѣлаго года напряженія мысли и чувства вдругъ напало какое то оцѣпенѣніе. Цѣлый годъ онъ волновался, страдалъ, искалъ, пока не нашелъ… И теперь — ничего передъ нимъ. А въ сердцѣ тоска, тоска до слезъ, до тихихъ, горькихъ слезъ.

Письмоводитель давно уже ушелъ, а Иванъ Петровичъ все еще сидѣлъ у раскрытаго карточнаго стола, превращеннаго имъ въ письменный. Кипа бумагъ лежала передъ нимъ, а онъ не открывалъ ихъ. Сегодня письмоводитель рѣшился передать ему, что въ городѣ удивляются, почему онъ взялъ это назначеніе, послѣ того мѣста, которое имѣлъ въ С.

Видя, что Иванъ Петровичъ молчитъ, письмоводитель тономъ объясненія прибавилъ:

— Конечно, матеріальныя условія у насъ лучше… Однѣхъ разъѣздныхъ до тысячи въ годъ…

— Не то, не то… — нервно перебилъ Иванъ Петровичъ. — Просто, въ могилу захотѣлось.

Теперь онъ жалѣлъ, что такъ искренно сказалъ письмоводителю. Зачѣмъ будутъ говорить въ городѣ о дѣйствительной причинѣ его переѣзда сюда? Пусть думаютъ, что его привлекли «разъѣздныя»…

А онъ дѣйствительно попалъ сюда только изъ потребности убѣжать, зарыться поглубже, забыть…

Пробило три часа.

Вотъ теперь всѣ бы въ столовой собрались… Жена, всегда веселая, въ нарядномъ капотикѣ, изящно причесанная, разливала бы чай. Рядомъ съ ней двѣнадцатилѣтняя Нина, ея помощница и любимица. Она похожа на мать и старается все дѣлать такъ же, какъ мама, изящна въ движеніяхъ, хозяйственна и удивительно чувствуетъ, когда и какъ нужно сказать или промолчать. Младшая Муся — вылитый онъ, Иванъ Петровичъ: неловкая, неуклюжая, но тоже хорошенькая, простодушная и добрая дѣвочка. Она хохочетъ звонко и весело на весь домъ и, какъ только отецъ входитъ въ столовую, придвигаетъ свой стулъ къ его стулу и ловитъ каждый его взглядъ. Этотъ дневной чай, послѣ службы, былъ лучшимъ отдохновеніемъ для Ивана Петровича…

Вошелъ корридорный и внесъ тусклый никелевый самоваръ съ матовыми продольными подтеками.

— За булкой сбѣгать прикажете? — спросилъ онъ.

— Не надо, — угрюмо отвѣтилъ Иванъ Петровичъ и досталъ изъ комода чай въ бумагѣ, на которой виднѣлись слѣды мухъ.

Онъ не хотѣлъ думать о «домѣ» и насильно сталъ вспоминать о томъ, какъ онъ самъ пошелъ покупать этотъ чай въ «Торговлю мучнымъ, шорнымъ и разнымъ товаромъ» и какъ его поразило, что все кругомъ: и жестянка съ леденцами, и ящики съ крупами, и посуда — были, какъ макомъ, усыпаны коричневыми точками. Точно года не трогали товаровъ, точно они лежали здѣсь никому ненужные, заброшенные. И все кругомъ производило на него впечатлѣніе заброшенности и ненужности… Будто никто и ничто никому не нужно. И опять такая тоска влилась въ его грудь, что онъ заперъ дверь, опустилъ шторы и чуть не до разсвѣта ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ.

Въ одно изъ воскресеній, Иванъ Петровичъ всталъ позже обыкновеннаго и по привычкѣ подошелъ къ окну. Солнце жгло нестерпимо, на улицѣ не было видно даже собакъ. Продажи «уголю» по случаю праздника не было, и ящикъ, на которомъ Иванъ Петровичъ привыкъ видѣть оцѣпенѣлаго продавца, былъ пустъ. Зной и тоска висѣли въ неподвижномъ, мглистомъ воздухѣ.

Иванъ Петровичъ выпилъ чаю, походилъ по номеру и сѣлъ къ письменному столу. Онъ положилъ передъ собой бумагу, взялъ перо, но почувствовалъ, что въ головѣ не было ни одной мысли, не находилъ ни одного слова. Онъ бросилъ перо и опять сталъ ходить по комнатѣ.

— Боже мой! Боже мой! — шепталъ онъ про себя. — Хоть бы заснуть, проспать, все забыть…

Письмоводитель не приходилъ по праздникамъ, поэтому весь день, весь длинный день былъ свободенъ. Куда дѣть его? Чѣмъ занять, какъ заставить себя забыть? Хоть бы поговорить съ кѣмъ-нибудь…

Опять вошелъ все тотъ же Иванъ, единственный служитель номеровъ, всегда растрепанный, заспанный и грязный.

— Агѣевна спрашиваетъ: варить сегодня что прикажете?

Агѣевна была жена содержателя «номеровъ для пріѣзжающихъ» и готовила кушанья для постояльцевъ.

Иванъ повторилъ вопросъ.

— Я не буду обѣдать сегодня… Поѣду куда-нибудь… Есть у васъ тутъ прогулки какія-нибудь, что ли?

— Городской садъ есть… Разъ въ недѣлю музыка играетъ… Многіе помѣщики даже пріѣзжаютъ погулять…

— А кто у васъ тутъ помѣщики?

— Мало ли господъ кругомъ?! Всѣхъ не упомнишь. Князь Шугуевъ, предводитель, прекрасный баринъ. Парменовъ, Печниковъ, Листовскій — генералъ… Мало ли!

— Иванъ! — послышался изъ корридора жирный, заспанный голосъ хозяина.

Корридорный исчезъ за дверью.

«Парменовъ, Печниковъ… вертѣлось въ головѣ Ивана Петровича… Печниковъ! Не Сеняша ли это?

И въ мозгу сразу выплылъ образъ молодого, здороваго студента, въ косовороткѣ и высокихъ сапогахъ, всегда веселаго, бодраго и беззаботнаго. Большая часть товарищей по университету скорбѣли или о своей, или о чужой судьбѣ.

Печниковъ, или Сенаша, какъ звали его товарищи, не допускалъ скорби и вносилъ всюду съ собою смѣхъ и бодрое настроеніе.

— Мы сами создаемъ свою судьбу, — говорилъ онъ, — не давать же ей, безглазой, побѣждать насъ…

И товарищи любили его за это: любилъ его и Иванъ Петровичъ. По окончаніи курса они разстались. Бахтеяровъ сейчасъ же взялъ мѣсто въ провинцію, а Печниковъ остался въ Москвѣ, потому что былъ влюбленъ въ какую-то барышню. Вскорѣ онъ женился на ней и написалъ Ивану Петровичу восторженное письмо о своемъ неземномъ счастьѣ, о красотѣ и умѣ того ангела, который согласился всю жизнь идти съ нимъ рука въ руку, о своей вѣрѣ въ вѣчную любовь, въ вѣчное блаженство на землѣ.

— Сеняша Печниковъ! — проговорилъ про себя Бахтеяровъ. — Кто-то изъ товарищей злобно говорилъ, что рядомъ съ ангельскими качествами у его жены оказалось и имѣніе въ центральной полосѣ… Впрочемъ, можетъ быть, не про него… Съ тѣхъ поръ больше двадцати лѣтъ прошло… А въ эти двадцать слишкомъ лѣтъ сколько всякой воды утекло.

Сначала служба… Она шла трудно, Бахтеярова переводили изъ города въ городъ, пока онъ не получилъ въ С. товарища прокурора. Потомъ — любовь!.. Ему уже было 84 года, когда онъ влюбился въ дѣвушку на десять лѣтъ моложе себя… Какъ онъ былъ счастливъ, когда она согласилась стать его женой. Жизнь все время шла такъ тревожно и полно, что не оставалось мѣста для воспоминаній объ университетскихъ товарищахъ. И вдругъ здѣсь, среди этой тоски и одиночества, выплылъ совершенно ясно образъ одного изъ нихъ, да еще такого жизнерадостнаго и бодраго. И онъ съ волненіемъ ждалъ разъясненій: тотъ ли это Печниковъ — здѣшній помѣщикъ.

— Печниковъ? Это Знаменскій, что-ли? — точно очнувшись отъ сна, сказалъ Иванъ, на вопросъ Бахтеярова.

— Не Знаменскій, а Печниковъ, я тебя спрашиваю: знаешь ты, какъ зовутъ помѣщика Печникова? Не Семенъ Семеновичъ?

— Ну да… Семенъ Семенычъ… Это нашъ, Знаменскій… Изъ Знаменки…

— Ты его знаешь?

— Слава тебѣ Господи!.. Мы сами изъ тѣхъ мѣстъ. Да и здѣсь они бываютъ когда… Что-то давно не видать ихъ… Прежде всегда у насъ стояли.

— А гдѣ эта Знаменка?

— Какъ проѣдете Веденѣево, такъ за лѣсомъ и Знаменка.

— А до Веденѣева сколько?

— Верстъ пятнадцать, больше не будетъ… Двадцати нѣтъ… Да у насъ вѣдь версты не мѣряныя… Можетъ, и будетъ двадцать… Только у нихъ вы ничего особеннаго не увидите… Вотъ ежели бы къ Петру Ивановичу поѣхали, — ну, тамъ есть на что посмотрѣть… До ста головъ на одномъ скотномъ, не считая матокъ и жеребятъ. Тѣ отдѣльно…

Иванъ Петровичъ распорядился, чтобы ему наняли лошадей, и отправился въ Знаменку.

Мохнатая, заморенная пара едва ползла по извилистому проселку. Ямщикъ — мужиченко лѣтъ пятидесяти — точно нехотя присѣлъ на облученъ, дремалъ и только изрѣдка, также нехотя, говорилъ, тяжело помахивая возжей:

— Ну ты! задумалась!

Было уже часовъ шесть, а жара еще и не думала спадать. Солнце жгло, какъ утромъ; отъ растрескавшейся земли несло сухимъ жаромъ, весь воздухъ былъ точно раскаленный.

Ивану Петровичу казалось, что онъ ѣхалъ цѣлую вѣчность. Уже три часа прошло, какъ онъ выѣхалъ изъ своихъ номеровъ, а Знаменки еще и видно не было. Сначала онъ съ интересомъ смотрѣлъ кругомъ. Лошади, на которыхъ онъ ѣхалъ, были не вычищены и запряжены точно случайно, точно ихъ застали врасплохъ: вездѣ висѣли какія то веревочки, торчали узлы и концы. Ямщикъ былъ тоже точно случайный, не настоящій, какъ будто онъ присѣлъ на облучекъ на одну минуту, а это, въ сущности, не его дѣло. Желтыя поля съ жидкой рожью и выжженные солнцемъ луга тянулись безконечно. На лугахъ нѣкоторыя полосы были скошены, другія посохли на корню, тоже точно никому не нужныя. И это чувство „ненужности“ не покидало ни на минуту Ивана Петровича. Онъ смотрѣлъ по сторонамъ, и скоро все та же тоска вползла въ него.

На лугахъ, благодаря празднику, не было ни души. Они тянулись на цѣлыя версты, точно всѣми забытые. Тишь была такая, что ни одна травка не шевелилась. И эта тишь наводила страхъ и уныніе на Ивана Петровича. Онъ закрылъ глаза, чтобы ничего не видѣть и не слышать и, главное, но думать…

— Баринъ! А баринъ! Вздѣньте ноги на облучокъ…

Иванъ Петровичъ открылъ глаза.

— Что? Что? — съ испугомъ спросилъ онъ, не совсѣмъ еще очнувшись отъ дремоты.

— На облучокъ, говорю, ноги… — не оборачиваясь къ нему, проговорилъ ямщикъ. — Сейчасъ бродъ буде, воды-бы не зачерпнуть… Обувку смочите…

Иванъ Петровичъ увидалъ прямо передъ собою крутой спускъ въ рѣчку; на другомъ берегу такой-же крутой подъемъ и громадное село.

— Ишь, воды то сегодня сколько! Должно, Лихвинскій мельникъ всѣ вешки поднялъ?

Иванъ Петровичъ не успѣлъ опомниться, какъ тарантасъ скакнулъ въ воду, крупныя брызги окатили и ямщика, и сѣдока. Лошади остановились и, стоя по брюхо въ водѣ, стали жадно тянуть въ себя воду.

— Это Знаменка, что-ли? — спросилъ Иванъ Петровичъ, почувствовавшій себя въ прохладѣ, на водѣ, значительно бодрѣе.

— Какой!!. Это Веденѣево… Село богатѣйшее… Дворовъ до ста будетъ…

— Богатѣйшее село, а моста сдѣлать не могутъ.

— А на что имъ мостъ?

— Какъ на что?! Ѣздить.

— Ну-те! — сказалъ ямщикъ такимъ тономъ, точно говорилъ: и такъ хорошо!

— Воображаю, что тутъ весною, въ разливъ…

— Не проѣдешь ни въ жисть, — подтвердилъ ямщикъ…

— Такъ какъ же они дѣлаютъ?

— Кто?

— Да вотъ кому ѣхать-то нужно?

— А куда ѣхать? Не горитъ! А загорѣлось — кругомъ черезъ Матрешкино поѣзжай… Мѣси киселя верстъ пятнадцать…

И онъ ядовито засмѣялся. Послѣ воды, лошади пошли веселѣе, и сѣдокъ и ямщикъ оживились. Дорога скоро вошла въ лѣсъ и дышать стало свободнѣй.

— Скоро Знаменка? — рѣшился спросить Иванъ Петровичъ.

— Какъ изъ лѣсу выѣдемъ — такъ земля ихняя и пойдетъ. Ужъ очень съ народомъ бьется баринъ… Слышно, опять всѣ разбѣжались отъ него…

— Почему же?

— Кто его знаетъ! Говорятъ, харчъ не хорошъ… Обижаются на его харчъ… Вонъ смотрите, сѣна-то что погноили!..

И онъ съ сокрушеніемъ покачалъ головой.

Дорога изъ лѣсу вышла на лугъ, покрытый ровными грядками скошеной, коричневой травы.

— Почему же не убираютъ сѣно? — спросилъ Иванъ Петровичъ.