Читаем Мухи онлайн бесплатно

Иванъ Петровичъ Бахтеяровъ былъ назначенъ членомъ узднаго суда въ Т. и уже цлый мсяцъ жилъ въ «номерахъ для прізжающихъ», ни съ кмъ не знакомясь и почти не выходя изъ комнаты. Въ город знали, что онъ только что бросилъ жену и дтей, но всетаки недоумвали: неужели онъ изъ-за этого живетъ такимъ отшельникомъ. Въ Т. и прежній членъ суда не жилъ съ женою, но это не мшало ему бывать и въ городскомъ саду, и въ клуб. А этотъ, какъ пріхалъ, потребовалъ себ письмоводителя въ номера, переговорилъ съ нимъ о длахъ, да такъ и заслъ надъ бумагами, никого не видя. Уздный докторъ Плшивцевъ, тоже недавно перехавшій въ Т., говорилъ, что онъ понимаетъ Бахтеярова: посл того губернскаго города, гд жилъ онъ, — въ Т. можно повситься…

— Уздный городъ — не хуже тысячи уздныхъ городовъ Россіи, — отвтилъ ему старый земскій врачъ. — Везд такія же заросшія подорожникомъ улицы, везд кривые, вросшіе въ землю дома, сонъ, карты, сплетни, бднота… Везд одно и то-же… Врьте мн.

— А скука-то, скука?!. Смотрите, ни души на улицахъ…

— А вамъ было бы веселе, если-бы по улицамъ толпы ходили? Почему? Скука, батюшка, въ насъ, а не вн насъ… И Бахтеяровъ этотъ съ собой ее привезъ, а не здсь нашелъ.

Дйствительно, Бахтеяровъ привезъ скуку съ собой; даже не скуку, а гнетущую тоску, не оставлявшую его ни на минуту. Онъ по цлымъ часамъ ходилъ по своему номеру. И все ему было противно: пестрый ситецъ на продавленномъ диван, срая скатерть съ красной каймой на овальномъ стол, рзкій цвтъ алыхъ гераній на окнахъ. Иногда онъ садился у окна и смотрлъ на пустую улицу. Напротивъ его большая вывска съ крупными золотыми буквами: «Продажа уголю Власа Мущинкина», а рядомъ другая: «Торговля мучнымъ, шорнымъ и разнымъ товаромъ» Власа Мущинкина. Надъ калиткой этого же дома было написано: «Охранитель». Самъ Власъ Мущинкинъ сидлъ цлыми часами на деревянномъ ящик, подъ желзнымъ навсомъ, у своихъ лавокъ и смотрлъ куда-то вдаль. Видъ этого здороваго человка, сидящаго въ какомъ-то оцпенніи, сначала раздражалъ Ивана Петровича, а потомъ сталъ пугать.

— Иванъ! — обратился онъ къ корридорному. — Отчего этотъ человкъ все сидитъ на одномъ мст?

— А чего же ему не сидть? Богатъ, вотъ и сидитъ…

— А что жъ значитъ эта вывска: Охранитель…

— А это онъ самый — Власъ Матвичъ…

— Охранитель?

— Да, да… Хранитель…

— Что же онъ охраняетъ?..

— Да ничего не охраняетъ… Ему все равно: пожаръ — не пожаръ, онъ со своего ящика не двинется…

Позже, проходя по городу, Иванъ Петровичъ наткнулся на нсколько подобныхъ вывсокъ: «охранитель», «начальникъ охранителей», были лазальщики, качальщики и начальники ихъ. Эта вольная пожарная дружина, — по словамъ одного изъ «охранителей», въ первый годъ работала бодро, но теперь все всмъ надоло, и дружина почти распалась и только вывски остались.

Иванъ Петровичъ отходилъ отъ окна и принимался курить. Но и папироса была ему противна. Онъ привыкъ много лтъ курить одинъ и тотъ же табакъ, а папиросы ему набивали дома.

«Дома!» Это слово каждую минуту являлось передъ Иваномъ Петровичемъ и доводило его до отчаянія. «Дома!» Куда все это длось? Какъ забыть? Какъ поправить? И онъ бросалъ папиросу и самъ начиналъ смотрть куда-то вдаль, не шевелясь и точно не думая ни о чемъ. Такое состояніе все чаще и чаще нападало на него. Посл цлаго года напряженія мысли и чувства вдругъ напало какое то оцпенніе. Цлый годъ онъ волновался, страдалъ, искалъ, пока не нашелъ… И теперь — ничего передъ нимъ. А въ сердц тоска, тоска до слезъ, до тихихъ, горькихъ слезъ.

Письмоводитель давно уже ушелъ, а Иванъ Петровичъ все еще сидлъ у раскрытаго карточнаго стола, превращеннаго имъ въ письменный. Кипа бумагъ лежала передъ нимъ, а онъ не открывалъ ихъ. Сегодня письмоводитель ршился передать ему, что въ город удивляются, почему онъ взялъ это назначеніе, посл того мста, которое имлъ въ С.

Видя, что Иванъ Петровичъ молчитъ, письмоводитель тономъ объясненія прибавилъ:

— Конечно, матеріальныя условія у насъ лучше… Однхъ разъздныхъ до тысячи въ годъ…

— Не то, не то… — нервно перебилъ Иванъ Петровичъ. — Просто, въ могилу захотлось.

Теперь онъ жаллъ, что такъ искренно сказалъ письмоводителю. Зачмъ будутъ говорить въ город о дйствительной причин его перезда сюда? Пусть думаютъ, что его привлекли «разъздныя»…

А онъ дйствительно попалъ сюда только изъ потребности убжать, зарыться поглубже, забыть…

Пробило три часа.

Вотъ теперь вс бы въ столовой собрались… Жена, всегда веселая, въ нарядномъ капотик, изящно причесанная, разливала бы чай. Рядомъ съ ней двнадцатилтняя Нина, ея помощница и любимица. Она похожа на мать и старается все длать такъ же, какъ мама, изящна въ движеніяхъ, хозяйственна и удивительно чувствуетъ, когда и какъ нужно сказать или промолчать. Младшая Муся — вылитый онъ, Иванъ Петровичъ: неловкая, неуклюжая, но тоже хорошенькая, простодушная и добрая двочка. Она хохочетъ звонко и весело на весь домъ и, какъ только отецъ входитъ въ столовую, придвигаетъ свой стулъ къ его стулу и ловитъ каждый его взглядъ. Этотъ дневной чай, посл службы, былъ лучшимъ отдохновеніемъ для Ивана Петровича…

Вошелъ корридорный и внесъ тусклый никелевый самоваръ съ матовыми продольными подтеками.

— За булкой сбгать прикажете? — спросилъ онъ.

— Не надо, — угрюмо отвтилъ Иванъ Петровичъ и досталъ изъ комода чай въ бумаг, на которой виднлись слды мухъ.

Онъ не хотлъ думать о «дом» и насильно сталъ вспоминать о томъ, какъ онъ самъ пошелъ покупать этотъ чай въ «Торговлю мучнымъ, шорнымъ и разнымъ товаромъ» и какъ его поразило, что все кругомъ: и жестянка съ леденцами, и ящики съ крупами, и посуда — были, какъ макомъ, усыпаны коричневыми точками. Точно года не трогали товаровъ, точно они лежали здсь никому ненужные, заброшенные. И все кругомъ производило на него впечатлніе заброшенности и ненужности… Будто никто и ничто никому не нужно. И опять такая тоска влилась въ его грудь, что онъ заперъ дверь, опустилъ шторы и чуть не до разсвта ходилъ взадъ и впередъ по комнат.

Въ одно изъ воскресеній, Иванъ Петровичъ всталъ позже обыкновеннаго и по привычк подошелъ къ окну. Солнце жгло нестерпимо, на улиц не было видно даже собакъ. Продажи «уголю» по случаю праздника не было, и ящикъ, на которомъ Иванъ Петровичъ привыкъ видть оцпенлаго продавца, былъ пустъ. Зной и тоска висли въ неподвижномъ, мглистомъ воздух.

Иванъ Петровичъ выпилъ чаю, походилъ по номеру и слъ къ письменному столу. Онъ положилъ передъ собой бумагу, взялъ перо, но почувствовалъ, что въ голов не было ни одной мысли, не находилъ ни одного слова. Онъ бросилъ перо и опять сталъ ходить по комнат.

— Боже мой! Боже мой! — шепталъ онъ про себя. — Хоть бы заснуть, проспать, все забыть…

Письмоводитель не приходилъ по праздникамъ, поэтому весь день, весь длинный день былъ свободенъ. Куда дть его? Чмъ занять, какъ заставить себя забыть? Хоть бы поговорить съ кмъ-нибудь…

Опять вошелъ все тотъ же Иванъ, единственный служитель номеровъ, всегда растрепанный, заспанный и грязный.

— Агевна спрашиваетъ: варить сегодня что прикажете?

Агевна была жена содержателя «номеровъ для прізжающихъ» и готовила кушанья для постояльцевъ.

Иванъ повторилъ вопросъ.

— Я не буду обдать сегодня… Поду куда-нибудь… Есть у васъ тутъ прогулки какія-нибудь, что ли?

— Городской садъ есть… Разъ въ недлю музыка играетъ… Многіе помщики даже прізжаютъ погулять…

— А кто у васъ тутъ помщики?

— Мало ли господъ кругомъ?! Всхъ не упомнишь. Князь Шугуевъ, предводитель, прекрасный баринъ. Парменовъ, Печниковъ, Листовскій — генералъ… Мало ли!

— Иванъ! — послышался изъ корридора жирный, заспанный голосъ хозяина.

Корридорный исчезъ за дверью.

«Парменовъ, Печниковъ… вертлось въ голов Ивана Петровича… Печниковъ! Не Сеняша ли это?

И въ мозгу сразу выплылъ образъ молодого, здороваго студента, въ косоворотк и высокихъ сапогахъ, всегда веселаго, бодраго и беззаботнаго. Большая часть товарищей по университету скорбли или о своей, или о чужой судьб.

Печниковъ, или Сенаша, какъ звали его товарищи, не допускалъ скорби и вносилъ всюду съ собою смхъ и бодрое настроеніе.

— Мы сами создаемъ свою судьбу, — говорилъ онъ, — не давать же ей, безглазой, побждать насъ…

И товарищи любили его за это: любилъ его и Иванъ Петровичъ. По окончаніи курса они разстались. Бахтеяровъ сейчасъ же взялъ мсто въ провинцію, а Печниковъ остался въ Москв, потому что былъ влюбленъ въ какую-то барышню. Вскор онъ женился на ней и написалъ Ивану Петровичу восторженное письмо о своемъ неземномъ счасть, о красот и ум того ангела, который согласился всю жизнь идти съ нимъ рука въ руку, о своей вр въ вчную любовь, въ вчное блаженство на земл.

— Сеняша Печниковъ! — проговорилъ про себя Бахтеяровъ. — Кто-то изъ товарищей злобно говорилъ, что рядомъ съ ангельскими качествами у его жены оказалось и имніе въ центральной полос… Впрочемъ, можетъ быть, не про него… Съ тхъ поръ больше двадцати лтъ прошло… А въ эти двадцать слишкомъ лтъ сколько всякой воды утекло.

Сначала служба… Она шла трудно, Бахтеярова переводили изъ города въ городъ, пока онъ не получилъ въ С. товарища прокурора. Потомъ — любовь!.. Ему уже было 84 года, когда онъ влюбился въ двушку на десять лтъ моложе себя… Какъ онъ былъ счастливъ, когда она согласилась стать его женой. Жизнь все время шла такъ тревожно и полно, что не оставалось мста для воспоминаній объ университетскихъ товарищахъ. И вдругъ здсь, среди этой тоски и одиночества, выплылъ совершенно ясно образъ одного изъ нихъ, да еще такого жизнерадостнаго и бодраго. И онъ съ волненіемъ ждалъ разъясненій: тотъ ли это Печниковъ — здшній помщикъ.

— Печниковъ? Это Знаменскій, что-ли? — точно очнувшись отъ сна, сказалъ Иванъ, на вопросъ Бахтеярова.

— Не Знаменскій, а Печниковъ, я тебя спрашиваю: знаешь ты, какъ зовутъ помщика Печникова? Не Семенъ Семеновичъ?

— Ну да… Семенъ Семенычъ… Это нашъ, Знаменскій… Изъ Знаменки…

— Ты его знаешь?

— Слава теб Господи!.. Мы сами изъ тхъ мстъ. Да и здсь они бываютъ когда… Что-то давно не видать ихъ… Прежде всегда у насъ стояли.

— А гд эта Знаменка?

— Какъ продете Веденево, такъ за лсомъ и Знаменка.

— А до Веденева сколько?

— Верстъ пятнадцать, больше не будетъ… Двадцати нтъ… Да у насъ вдь версты не мряныя… Можетъ, и будетъ двадцать… Только у нихъ вы ничего особеннаго не увидите… Вотъ ежели бы къ Петру Ивановичу похали, — ну, тамъ есть на что посмотрть… До ста головъ на одномъ скотномъ, не считая матокъ и жеребятъ. Т отдльно…

Иванъ Петровичъ распорядился, чтобы ему наняли лошадей, и отправился въ Знаменку.

Мохнатая, заморенная пара едва ползла по извилистому проселку. Ямщикъ — мужиченко лтъ пятидесяти — точно нехотя прислъ на облученъ, дремалъ и только изрдка, также нехотя, говорилъ, тяжело помахивая возжей:

— Ну ты! задумалась!

Было уже часовъ шесть, а жара еще и не думала спадать. Солнце жгло, какъ утромъ; отъ растрескавшейся земли несло сухимъ жаромъ, весь воздухъ былъ точно раскаленный.

Ивану Петровичу казалось, что онъ халъ цлую вчность. Уже три часа прошло, какъ онъ выхалъ изъ своихъ номеровъ, а Знаменки еще и видно не было. Сначала онъ съ интересомъ смотрлъ кругомъ. Лошади, на которыхъ онъ халъ, были не вычищены и запряжены точно случайно, точно ихъ застали врасплохъ: везд висли какія то веревочки, торчали узлы и концы. Ямщикъ былъ тоже точно случайный, не настоящій, какъ будто онъ прислъ на облучекъ на одну минуту, а это, въ сущности, не его дло. Желтыя поля съ жидкой рожью и выжженные солнцемъ луга тянулись безконечно. На лугахъ нкоторыя полосы были скошены, другія посохли на корню, тоже точно никому не нужныя. И это чувство „ненужности“ не покидало ни на минуту Ивана Петровича. Онъ смотрлъ по сторонамъ, и скоро все та же тоска вползла въ него.

На лугахъ, благодаря празднику, не было ни души. Они тянулись на цлыя версты, точно всми забытые. Тишь была такая, что ни одна травка не шевелилась. И эта тишь наводила страхъ и уныніе на Ивана Петровича. Онъ закрылъ глаза, чтобы ничего не видть и не слышать и, главное, но думать…

— Баринъ! А баринъ! Вздньте ноги на облучокъ…

Иванъ Петровичъ открылъ глаза.

— Что? Что? — съ испугомъ спросилъ онъ, не совсмъ еще очнувшись отъ дремоты.

— На облучокъ, говорю, ноги… — не оборачиваясь къ нему, проговорилъ ямщикъ. — Сейчасъ бродъ буде, воды-бы не зачерпнуть… Обувку смочите…

Иванъ Петровичъ увидалъ прямо передъ собою крутой спускъ въ рчку; на другомъ берегу такой-же крутой подъемъ и громадное село.

— Ишь, воды то сегодня сколько! Должно, Лихвинскій мельникъ вс вешки поднялъ?

Иванъ Петровичъ не усплъ опомниться, какъ тарантасъ скакнулъ въ воду, крупныя брызги окатили и ямщика, и сдока. Лошади остановились и, стоя по брюхо въ вод, стали жадно тянуть въ себя воду.

— Это Знаменка, что-ли? — спросилъ Иванъ Петровичъ, почувствовавшій себя въ прохлад, на вод, значительно бодре.

— Какой!!. Это Веденево… Село богатйшее… Дворовъ до ста будетъ…

— Богатйшее село, а моста сдлать не могутъ.

— А на что имъ мостъ?

— Какъ на что?! здить.

— Ну-те! — сказалъ ямщикъ такимъ тономъ, точно говорилъ: и такъ хорошо!

— Воображаю, что тутъ весною, въ разливъ…

— Не продешь ни въ жисть, — подтвердилъ ямщикъ…

— Такъ какъ же они длаютъ?

— Кто?

— Да вотъ кому хать-то нужно?

— А куда хать? Не горитъ! А загорлось — кругомъ черезъ Матрешкино позжай… Мси киселя верстъ пятнадцать…

И онъ ядовито засмялся. Посл воды, лошади пошли веселе, и сдокъ и ямщикъ оживились. Дорога скоро вошла въ лсъ и дышать стало свободнй.

— Скоро Знаменка? — ршился спросить Иванъ Петровичъ.

— Какъ изъ лсу выдемъ — такъ земля ихняя и пойдетъ. Ужъ очень съ народомъ бьется баринъ… Слышно, опять вс разбжались отъ него…

— Почему же?

— Кто его знаетъ! Говорятъ, харчъ не хорошъ… Обижаются на его харчъ… Вонъ смотрите, сна-то что погноили!..

И онъ съ сокрушеніемъ покачалъ головой.

Дорога изъ лсу вышла на лугъ, покрытый ровными грядками скошеной, коричневой травы.

— Почему же не убираютъ сно? — спросилъ Иванъ Петровичъ.

— Рукъ нтъ… Вс бьются изъ-за этого… Нтъ рукъ… И мы изъ-за этого крестьянство бросили…

И видя, что баринъ, наконецъ, какъ вс господа, не прочь поговорить съ нимъ, онъ повернулся на козлахъ, опустилъ возжи и сказалъ:

— Мы съ бабой бились, бились, такъ и бросили. Она къ становому въ стряпухи пошла, а я вотъ…

И онъ поднялъ руку съ возжами, чтобы показать свою профессію.

— Четверо сыновъ у меня… Одинъ жандаръ, трое на фабрик… Мы со старухой бились, бились одни, да и бросили…

Онъ тяжело вздохнулъ.

— Работниковъ брать пытались… — началъ онъ опять, но безнадежно махнулъ рукою.

— Не пошло? — спросилъ Иванъ Петровичъ, чтобы показать ему свое сочувствіе.

— Народъ нын попорченъ весь… Вс въ Москву бгутъ… Одинъ отвтъ: крестьянство себя не оправдываетъ… А почему? Вёдро, а онъ легъ — потянулся, погода-то и ушла, ждать его не будетъ!..

Онъ горько усмхнулся, встряхнулъ головой и крикнулъ на лошадей:

— Ну, лукавыя!.. Крылья-то развсили…

Но черезъ минуту онъ опять повернулся къ барину и сказалъ:

— Да, батюшка-баринъ, какъ наслдство получать, то вс къ теб бгутъ, а какъ работать — то отъ тебя…

Иванъ Петровичъ понялъ, что онъ говоритъ о своихъ дтяхъ, и сказалъ:

— А ты бы сыновей къ себ позвалъ.