Читаем Московские каникулы онлайн бесплатно

Е л е н а  С т о г о в а.

В а л ь к а — ее сын.

Д о н н и к о в.

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а — его мать.

Г а й д а м а к а.

В л а д и м и р  А р т у р о в и ч  К л е п а н.

М а р и я  П е т р о в н а  Г н е в ы ш е в а.

З о л ь н ы й.

Н и н а  И в а н о в н а  З о л ь н а я — его жена.

Л и д а.

К и м  А н ы г и н.

Действие происходит:

в первой картине — в августе 1958 года в сибирском селе Родники,

во второй картине — 31 декабря 1939 года в Харькове,

в третьей картине — в марте 1940 года в Москве,

в четвертой — седьмой картинах — в августе 1958 года в Родниках.

Двор дома Стоговых в Родниках. Справа — часть рубленого деревянного дома с пристроенной к нему открытой верандой, на которую выходят обитая войлоком дверь и окно со ставнями.

Слева — ворота и калитка на улицу, возле них — невысокий штабель бревен. В глубине — несколько фруктовых деревьев и огород, за ними — сарай. Высокий забор с маленькой калиткой отделяет двор от виднеющегося за ним здания больницы.

Теплый августовский день идет к концу. На веранде вокруг накрытого стола хлопочет Е л е н а  С т о г о в а. Она красива той спокойной красотой, которая не блекнет от времени.

Тихо открывается калитка, во двор входит  М а р и я  П е т р о в н а  Г н е в ы ш е в а, энергичная пятидесятилетняя женщина с охотничьей двустволкой в руках. Она неслышно подходит к веранде и наводит двустволку на Елену.

М а р и я  П е т р о в н а (громко). Руки вверх!

Е л е н а. Ой! (От неожиданности роняет тарелку.)

Мария Петровна хохочет.

(С досадой.) Очень смешно… (Подбирает осколки.)

М а р и я  П е т р о в н а (поднимаясь на веранду). Посуду бить — к счастью. (Протягивает двустволку.) Держи, подарок новорожденному.

Е л е н а. Твое любимое ружье?..

М а р и я  П е т р о в н а. Бери, бери! Хватит Вальке с дробовичком промышлять.

Е л е н а. Скоро ему негде будет охотиться.

М а р и я  П е т р о в н а. Это почему же?

Е л е н а. Взял с меня слово, что вернемся в Харьков. На родину потянуло.

М а р и я  П е т р о в н а. Да сколько ему было-то, когда вы в Родники эвакуировались? Год? Полтора?

Е л е н а (с улыбкой). Один год, два месяца и пять дней…

М а р и я  П е т р о в н а. А ты говоришь — родина!

Е л е н а. А я говорю — родина… Не смейся, пожалуйста. Вот я совсем сибирячкой стала, а вспомню наши холодногорские закаты — сердце и защемит… Хоть и не осталось у меня там никого…

Через калитку со стороны больницы входит  Н и н а  И в а н о в н а  З о л ь н а я. Это полная женщина лет тридцати пяти. В руках — блюдо с пирогом под салфеткой.

Н и н а (торжественно). Дорогая Елена Михайловна, поздравляю с совершеннолетием любимого сына, прошу принять от меня и Степана Игнатьевича этот скромный подарок. (Снимает салфетку.) Может, и не так фигурно, как в городе пекут, зато из хороших продуктов.

Е л е н а. Спасибо, Нина Ивановна. А почему вы одна?

Н и н а. Я вперед пришла, помочь, если надо. (Оживляясь.) Представляете — сейчас к нам Гайдамака ворвался. В дверь не успел протиснуться — сразу ругаться! Почему врачи на полевых станах мало бывают?! Мол, из-за пустяковой зубной боли приходится косовицу бросать, в больницу ехать! Это в мой огород камешек.

М а р и я  П е т р о в н а. Целый булыжник.

Н и н а. Ну, я не растерялась: если боль, говорю, пустяковая, нечего работу бросать. А настоящая зубная боль — такая же почтенная болезнь, как и прочие. Тут Гайдамака наш как взовьется…

Е л е н а (перебивает). Что-то я Алешки не видела сегодня.

Н и н а. Классиков впрок читает. Отец ему к Октябрьским мотоцикл обещал, если в четверти троек не будет. (К Марии Петровне.) Все у наставницы собираюсь спросить — как он, вытянет?

М а р и я  П е т р о в н а. Мотоцикл-то?.. Вытянет…

Н и н а. Жалоб на него нет?

М а р и я  П е т р о в н а. Что вы! Достойный представитель семейства Зольных.

Н и н а (не почувствовав иронии). Мы тоже думаем, что в Алексее довольно много положительных элементов… Но где же сам виновник торжества?

Е л е н а. Они сегодня на ближней делянке косят. Обещал приехать к ужину.

М а р и я  П е т р о в н а. И на том спасибо.

Н и н а (Елене). Да, распустили вы парня, дорогая, это вам любой скажет. Ну, не прошел по конкурсу на литфак — с каждым может случиться… Так займись чем-нибудь стоящим, стаж зарабатывай! А он сколько мест за год переменил?

Е л е н а (сухо). Не знаю, не считала.

Н и н а. В редакции переругался со всеми, — ушел. В библиотеке месяца не проработал. В райисполкоме, поди, комнат не запомнил?

М а р и я  П е т р о в н а. Нечего ему по канцеляриям штаны протирать.

Н и н а. Я это самое и говорю. Лидка Локтева вернулась из Новосибирска — и сразу на курсы трактористов. А теперь Валька ваш у нее прицепщиком работает. У девки в обозе! Смех!

М а р и я  П е т р о в н а. Разве он плохо работает?

Н и н а (Елене). А почему он этим летом экзаменов не держал? Неужели не проскочил бы в институт какой-нибудь?

Е л е н а. «Какой-нибудь» ему не годится.

Н и н а. Ну ладно, чего делать, хозяюшка? (Критическим взором окинув стол.) Салата нет. Овощи не чищены?

Е л е н а. Угадали.

Н и н а. Передники в шкафу? Не беспокойтесь, сама найду. (Уходит в дом.)

В калитке показывается  К л е м а н  и тотчас скрывается.

М а р и я  П е т р о в н а. Ага, и воздыхатель твой явился… Меня испугался. Всем бы он хорош, будь посмелей только.

Е л е н а. В свахи записалась?

М а р и я  П е т р о в н а. А что, возраст подходящий… (Помолчав.) Вот тебя я, признаться, не пойму. Неужто зарок дала вдовой умереть?

Е л е н а. Не нужно об этом, Маша…

М а р и я  П е т р о в н а. Не у одной тебя война мужа отняла. Ведь сколько лет прошло!

Е л е н а. Не войну виню — себя… Я еще прежде войны его потеряла.

М а р и я  П е т р о в н а. Ты — попроще.

Е л е н а. Поссорились мы. Показалось — не по тому он счету живет, в стороне хочет остаться.

М а р и я  П е т р о в н а. Только-то?

Е л е н а. Обидела, трусом назвала… Тогда война с белофиннами шла… Он и ушел добровольцем.

М а р и я  П е т р о в н а. О том, что сын будет, — знал?

Е л е н а. Сама тогда еще не знала… Валька меня спас. Ради него жила.

М а р и я  П е т р о в н а. Трехлетним бросила, на фронт подалась!

Е л е н а. Не бросила — тебе доверила. Он меня и на войне уберег — к нему вернулась.

М а р и я  П е т р о в н а. Ну, вырастила парня. Да не постарела, вот беда!

Е л е н а. Бабий век — сорок лет. Самая малость осталась.

М а р и я  П е т р о в н а. Отшучивайся… Спохватишься, когда поздно будет.

В калитке снова нерешительно показывается  К л е м а н.

Пойду к Нине, а то Клеман до утра за калиткой простоит… (Уходит в дом.)

Во двор входит  В л а д и м и р  А р т у р о в и ч  К л е м а н. Ему за сорок, некрасив и сутул. По когда он снимает очки, то поражают его глаза — доверчивые и лучистые. В руках у Клемана букет осенних цветов и большой альбом.

К л е м а н. Боюсь, я пришел слишком рано…

Е л е н а (сухо). Вам не этого следует бояться.

К л е м а н (робко). А чего же?

Е л е н а. Что рассержусь на вас за букет. Ведь он — мне?

К л е м а н. Нет! То есть да… (Поспешно.) А Валечке вот альбом с репродукциями! Рубенс, Ван-Дейк — его добрые знакомые. Вы не думайте, у меня почти все дубли остались! Вы на меня сердитесь?

Е л е н а (рассмеявшись). Надо бы, а вот не умею… Давайте же букет, вы его совсем истеребите.

К л е м а н (с облегчением). Ну вот, поздравляю и все такое… (Отдает альбом и букет.) А Валя еще в поле? Имейте в виду, у него миндалины до сих пор рыхлые.

Е л е н а. Вам бы дюжину своих ребят… Чтоб домашние пациенты были…

К л е м а н. Вот и выходите за меня замуж, а?

Е л е н а (мягко). Поздно, Владимир Артурович, не успеть нам дюжину народить… Вам нужна жена молодая, веселая… Словом, не такая, как я…

К л е м а н (с трудом). Ну, сморозил глупость… Забудьте.

Е л е н а. Мне очень дорого ваше доброе отношение… Ведь мы с вами друзья, правда?

К л е м а н. Доведется когда-нибудь — докажу. А говорить об этом не умею…

Е л е н а. И доказывать нечего. (Помолчав.) Помните, как нас в сорок первом сюда привезли? Ни совхоза нашего, ни больницы этой… Поле, поле без края и сугробы по пояс. Без вас не выходила бы я тогда Вальку. А сегодня ему — восемнадцать…

Со стороны больничного двора входят  З о л ь н ы й  и  Г а й д а м а к а. В Зольном все дышит благополучием и организованностью — и добротный серый костюм, и свежевыбритое округлое лицо, и слегка напомаженный пробор в поредевших, но отнюдь не седых волосах. Гайдамака же, несмотря на сильную проседь, не по годам вихраст и угловат. Одет он весьма нескладно — гуцульская рубашка, старые галифе, заправленные в брезентовые сапоги, на голове настоящий украинский брыль — широкополая соломенная шляпа. Но с украинским акцептом он говорит лишь тогда, когда сам этого хочет.

Г а й д а м а к а (продолжая ранее начатый спор). Да поймите вы, штатный человек, не можем мы в уборочную своим фельдшерским пунктом обойтись! Ко мне в совхоз одних студентов триста человек приехало!

З о л ь н ы й (спокойно). А ко мне в больницу — увы! — ни одного нового врача!

Г а й д а м а к а. И с теми, что есть, можно обернуться при желании. Привет, Елена Михайловна. Вот рассудите-ка меня с вашим начальством.

Е л е н а. Лучше оставим разногласия на понедельник.

Г а й д а м а к а. Здоровеньки булы, Владимир Артурович. Вы, как всегда, в тени, вас не сразу и заметишь. (Зольному.) Вот, между прочим, товарищ Клеман хоть и детский врач, а находит время бывать на полевых станах.

К л е м а н (извиняющимся тоном). Там старшеклассники работают, я их навещаю изредка…

З о л ь н ы й. И совершенно напрасно. Старшеклассники обслуживаются участковыми врачами, а не районным педиатром.

Г а й д а м а к а. Обслуживаются! Педиатром! Слова-то все какие… Да уразумейте же, Степан Игнатьич, хлеб, хлеб идет! Неужели в этих словах вы никакой музыки не слышите?

Е л е н а. Я вижу, только ужин может унять вашу свирепость.

Г а й д а м а к а. А вашу голубиную кротость что уймет?

З о л ь н ы й. Пришли бы в больницу на пятиминутки наши. Характер у Елены Михайловны не такой уж голубиный…

На веранде появляются  М а р и я  П е т р о в н а  и  Н и н а  с большим блюдом в руках.

Г а й д а м а к а. Там, где речь идет о хирургии? Охотно верю. А вообще (махнув рукой) обыкновенный гнусный женский характер.

К л е м а н. Как вы можете, Дмитрий Андреевич!

Г а й д а м а к а. Могу. Я женщин во как знаю! (Проводит рукой по горлу.)

Е л е н а. Женщин или — женщину?

Г а й д а м а к а. Как ученый по одному позвонку видит все ископаемое, так я по одной представительнице прекрасного пола сужу обо всем вашем сословии.

Н и н а. Сами вы, Гайдамака, ископаемый! И чего вы только так о себе воображаете?

М а р и я  П е т р о в н а (Гайдамаке). Рассказывайте, чем бедные женщины вам не угодили? Словно от комаров отмахиваетесь.

Г а й д а м а к а. Комар — дурак, жалит куда попало… А женщина — она в самое сердце жалит. (Поспешно.) Но к вам это не относится, вы для меня не женщины. Не делайте оскорбленного лица, я комплимент сказал. Врач, учительница — это профессия, и хорошая. А женщина… Только промысел.

З о л ь н ы й (хохочет). Вот это по-казацки!

М а р и я  П е т р о в н а (Гайдамаке). Ругань — еще не доказательство.

Г а й д а м а к а. Вы спросили — я ответил. А сама тема не стоит времени, которое мы на нее тратим.

Доносится треск подъехавшего мотоцикла, во двор входят  В а л ь к а  С т о г о в  и  Л и д а  Л о к т е в а, оба в комбинезонах, запыленные до бровей. Пожалуй, удобнее будет рассмотреть их, когда они переоденутся.

В а л ь к а (смеясь). Товарищ директор, как вы такого тракториста держите — двадцать минут мотоцикл завести не могла!

Е л е н а (холодно). У нас в гостях не только директор.

В а л ь к а. Мамочка, все осознал! (Отвесив общий церемонный поклон.) Здравствуйте, товарищи предки! Благодарю вас, что вы пришли к маме в гости — отметить день рождения такого типа, как я.

Е л е н а. Хватит паясничать. Иди переодевайся.