Читаем Мой гарем онлайн бесплатно

На литературном небосклоне России начала XX века имя Анатолия Павловича Каменского промелькнуло маленьким метеором, ярко вспыхнувшим и тут же погасшим. В конце 1900-х — начале 1910-х годов волна скандальной известности мгновенно подняла малоизвестного молодого писателя на гребень читательской популярности, но вскоре отхлынула, оставив ему груз неутоленного тщеславия и клеймо автора нескольких произведений, навсегда соединенных со временем пореволюционной реакции. Дальнейшая пестрая судьба Каменского, закончившаяся в 1941 году в сталинском концлагере, окончательно погрузила его имя в реку забвения.

После 30-х годов произведения Каменского перестали издаваться, а литературоведческие оценки его творчества были кратки и однозначно уничижительны. Научный этап «воскрешения» Каменского начался с объективной статьи А. В. Чанцева в энциклопедическом словаре «Русские писатели. 1800—1917» (М., 1992). Но кроме посмертного бытия в истории литературы вторая жизнь писателя заключается в бытовании его произведений, и воскресить их еще предстоит современному читателю.

Критика начала века сразу же отметила главное достоинство произведений писателя. «У рассказов г. Каменского, — определил рецензент авторитетного модернистского журнала “Весы” А. Курсинский, — есть одна очень характерная и выгодная для автора черта. Начав читать какой-нибудь из них, читатель, за исключением разве наиболее искусившихся в “глубинных книгах”, не бросит книгу, пока не дочитает его до конца. Автор обладает способностью “занять” с первой страницы»[1]. Таким образом, одной из существенных черт произведений Каменского была их занимательность, то есть качество, делавшее их заметным явлением не элитарной литературы, но беллетристики. Лучшие произведения молодого писателя стали бестселлерами 1900-х годов. Но чтобы понять историю феерического взлета и быстрого падения литературной карьеры Каменского, надо обратиться к истокам его творчества.

Анатолий Каменский родился 17(29) ноября 1876 года[2] .в Новочеркасске, в бедной чиновничьей семье. Впоследствии отец Каменского переехал в Астрахань, где служил в приказе общественного призрения. Там же Каменский окончил гимназию. В 1895 году он приехал в Петербург для учебы сначала в институте инженеров путей сообщения, а затем на юридическом факультете университета, который окончил в 1902 году. Затянувшаяся учеба придала характеру Каменского некоторые качества «вечного студента» и привила богемные привычки.

Со студенческих лет началась его писательская деятельность. Он публиковал рассказы в периодической печати, главным образом в газетах. Сразу же стало очевидным стремление молодого беллетриста выявитъ то, что привнесло в психологию людей новое время. Для Каменского конец столетия означал прежде всего конец тематики, героев, художественных методов литературы XIX века. В первых литературных опытах крушение старого изображалось еще очень прямолинейно, в поверхностных и элементарных проявлениях. Например, художественную структуру рассказа, так и названного: «Конец века» (1898), составлял диалог двух героев, представителей старого и нового времени. Один из них — тридцатилетний чиновник Малафеев — мечтатель, ведущий литературную родословную от героев Тургенева и раннего Достоевского. Он грезит «о существовании “где-то там” царства красоты и поэзии и о какой-то девушке, которая его нежно любит, тайно грустит и не может ему в этом признаться»[3]. Его разговор с великовозрастным гимназистом Костей — травестированное изображение классической проблемы «отцов» и «детей». Последние поражают воображение «предков» очередным вариантом «практического» миросозерцания. Теперь на смену платонической любви приходит прозаическое посещение публичного дома, буколическое бескорыстие сменяется откровенным меркантилизмом, наконец, пиетет перед «концом века» превращается в пренебрежительное восприятие настоящего как «своего» времени. Но в ранних рассказах Каменский еще на стороне «добрых старых» идеалов. В финале «Конца века» речь героя-мечтателя, возмущенного наступающей эрой цинизма, сливается с авторским голосом.

С начала творчества одним из основных сквозных образов в прозе Каменского стал Петербург. В восприятии Петербурга молодым беллетристом было мало оригинального. Во-первых, подобно многим, приехавшим в этот город из родных мест, более благословенных по своему природному и психологическому климату, Каменский сразу же увидел все отрицательные лики Петербурга, неприветливо встречавшего провинциалов. Во-вторых, как и большинство писателей начала XX века, он оказался во власти мифа о Петербурге, сложившегося в литературе XIX века, и прежде всего в произведениях Гоголя и Достоевского. После нескольких лет неустроенных петербургских мытарств в сознании Каменского произошла естественная идеализация провинциальной жизни. В его раннем творчестве провинция представала в виде некоего чудесного «далека», ретроспективной утопии, где еще сохранились патриархальные отношения, возвышенная любовь, «тургеневские девушки». Но все это было навсегда утрачено героем Каменского — уехавшим в Петербург молодым человеком, зачастую студентом, чувствующим себя одиноким в бездушном городе-спруте, но постепенно принимающим ценности петербургской жизни. Повторяющийся сюжет первых рассказов Каменского — несостоявшееся возвращение героя в мир «настоящей жизни». Так, в рассказе «Нервы» (1898) кандидат прав Барсов приезжает в родной провинциальный город и вновь встречает свою «первую любовь» — Ксению. Когда-то он искренне любил девушку, но Петербург умертвил его страсти. В момент возвращения в нем на миг вспыхивают старые чувства, но теперь, развращенный Петербургом, он мгновенно охладевает, называя любовь «припадком», «нервами». Тот же сюжет был повторен в рассказе «Степные голоса» (1901), оцененном критиками как талантливое продолжение чеховских традиций. Молодой герой рассказа Нечаев, так же, как и Барсов, возвращается на родину, к любящей его девушке. Последняя является как бы органичной частью того мира естественной жизни, который «степными голосами» рассказывает Нечаеву о тайнах бытия, остающихся для него неведомыми. Герой утратил связь с этим миром, не найдя ничего взамен. Он говорит девушке: «Растолкуйте вы мне, <...> что такое вас привязывает к жизни? <...> Вот чего я еще не могу понять, как это можно во что-нибудь верить, чего-нибудь добиваться? Во имя чего?.. Ведь ничего нет? Мы неподвижны и живем только представлениями. И еще бессмысленнее воображать себя не одинокими, искать сочувствия в людях, в природе... Ждать ответа в каком-нибудь шелесте трав или стрекотанье кузнечиков? Самих себя обманывать и тешить! А сколько смятенных душ, одурманенных печалью, рвется к этому наглому, бездушному небу, ищет в нем правды! Ах, как это ничтожно, мелко! И как этого до сих пор не понять, что природа холодна, бесконечно холодна и к нашим радостям, и к страданиям»[4]. Но умозаключения отчаявшегося героя опровергает сама природа. Пантеистический финал рассказа разбивает его философствования о бессмысленности жизни: «Цепи волшебные, не тяжелые, сковали степь. Она не спала, она выжидала чего-то, как будто тихонько смеялась, смеялась над ним, над Нечаевым»[5].

Антитезой мира природы и провинциальной утопии предстает Петербург — город тысяч людей, бесконечно отъединенных друг от друга и в то же время намертво спаянных цепями общественной иерархии. Из восприятия и переосмысления Каменским мифа о Петербурге происходят две главные темы его творчества. Первая из них, идущая во многом от личного опыта, — тема человеческого одиночества. Она будет одной из немногих тем, которые Каменский — автор, в целом не склонный, да и не способный к теоретизированию, — попытается как-то философски осмыслить. Вторая — тема человеческой несвободы, оборачивающейся различными ипостасями в зависимости от той или иной разновидности ценностей (социальных, моральных, эстетических), которые ограничивают «естественные» права человека.

Одиночество среди толпы, в огромном городе — мотив, неоднократно повторенный в рассказах Каменского. Так, в рассказе «Ольга Ивановна», повествующем о любви чистого душой юноши к женщине сомнительной репутации, чувство героя рождается из тоски и жажды человеческого участия: «Денисову было душно в Петербурге. Он чувствовал себя задавленным этим тяжелым каменным колоссом. Его не тянуло на улицу, и он целыми часами лежал на кровати, вспоминая милую провинцию <...> Почти каждый день шел дождь. Фонтанка, мутно-свинцового цвета, была застлана туманною мглою, похожей на дым. Люди шли озабоченные, сердитые, толкались с какою-то злобой. Каждый точно ненавидел все окружающее. Ни одного веселого лица, ни одной улыбки. Дальше — Невский с его ожесточающим движением и шумом — настоящий базар показной и раздутой роскоши, еще более холодные люди, тупое и сытое выражение на лицах, праздное любопытство без капли участия»[6].

Человек, отъединенный от природной мировой жизни, оказывается плененным ценностями цивилизации. Их высшим звеном предстает у Каменского Петербург. Но писателю свойственно глубокое сомнение в значимости этих ценностей. Каменский продолжил традиционную для русской литературы тему все омертвляющей бюрократической природы Петербурга. И это было не только результатом следования классическим традициям, но и итогом собственного жизненного опыта. С 1903 по 1909 год, после окончания университета, Каменский служил в министерстве финансов, испытав все «прелести» существования мелкого чиновника. О своем материальном положении он иронически писал в «Автобиографии» 1908 года: «Служу в министерстве финансов, женат, имею двух детей. Впрочем, для любителей очень интимных подробностей писательской жизни я, пожалуй, могу добавить, что в настоящее время у меня есть кой-какое движимое имущество в размере письменного стола и двух пар брюк»[7].

Излюбленный герой ранней прозы Каменского — молодой, только вступающий в жизнь человек — оказывался, как правило, перед выбором: или сохранить чистоту и естественность своей натуры, но быть смятым Молохом петербургской жизни («Степные голоса», «Ольга Ивановна», «Без огня»), либо мимикрировать и стать частью — «винтиком» социальной системы. Последнее происходит, например, с героями высоко оцененных критикой рассказов «Диплом» и «Мебель». В рассказе «Мебель» студенту Моисееву дед завещает десять тысяч «на обзаведение» с условием выдать их в момент окончания им полного курса военно-медицинской академии. Вся жизнь Моисеева откладывается «на потом», когда деньги обеспечат ему комфорт и довольство. И вот курс окончен. На деньги куплена мебель для солидной квартиры частнопрактикующего врача. Но оказывается, что вещи, приобретенные для «настоящей» жизни, подавили все духовные стремления Моисеева. В рассказе впервые заявлена еще одна тема, значимая в творчестве Каменского, — тема власти мещанства над душой человека. Для писателя, и в этом он также продолжил традиции Чехова, благополучие мещанского мира есть господство вещи над человеком, становящимся ее рабом. Таков финал рассказа «Мебель»: «И через минуту Моисеев бегал по комнатам, переставлял мебель, торопливо стирал щеткой мел с ломберного стола, подбирал окурки, поправлял покривившиеся гравюры. И, бегая по комнатам, он со стыдом и болью гнал мысль о диссертации, и ему казалось, что он заблудился в своей мебели, как в лесу»[8].

Для героя рассказа «Диплом» (1904) Кузьмина, обремененного семьей студента, получение диплома — единственный путь к стабильному существованию. Ради этого откладываются все радости жизни, забывается о молодости и любви. Но внезапно герой понимает, что он не живет, а существует ради ложной по сути цели. Кузьмин приходит к мысли не идти на экзамен, вырваться из-под власти вещей, превращающих его в «винтик» бюрократической машины. Но герой не способен преодолеть свою косность, и бунт его оканчивается ничем.

Для Каменского социум — это огромный бездушный механизм, наделенный иррациональными чертами. Сломать его нельзя, но человек может хоть на краткое время выйти из игры, сбросить приросшую социальную маску. Петербургские рассказы Каменского во многом следуют традиции «Петербургских повестей» Гоголя. Подобное литературное «родство» нарочито, вплоть до стилизации, подчеркнуто в рассказе «На даче» (1905).

Его герой Модест Чебыкин — прямой потомок гоголевского Акакия Акакиевича. Каменский видел в герое «Шинели» одну из разновидностей сверхтипа «петербургского человека», неоднократно изображенного в классической литературе. В рассказе Каменского представлены два варианта этого сверхтипа — Чебыкин («маленький человек») и его враг фон Бринкман (классический тип петербургского «начальника»). Произошедший «на даче» неожиданный слом их предустановленных социумом отношений обоим кажется аномальным нарушением извечных законов.

В этом рассказе впервые появляется имя Ф.Ницше — философа, оказавшего огромное, хотя и поверхностное влияние на Каменского. Из наследия Ницше писатель воспринял идею о главенстве категории «жизни» как единственного критерия при переоценке и разрушении устаревших ценностей на пути к новому, абсолютно свободному «сверхчеловеку». Имя Ницше возникает при использовании художественного приема литературной «игры» названиями книг, читаемых героями. Чебыкин постоянно листает Карамзинскую «Историю государства Российского», и сам он, с нарочито канцелярской речью, мизерностью интересов, являет собой как бы материализацию одного из мельчайших звеньев этого государства. А его новый знакомый — студент, постоянно провоцирующий Чебыкина преступитъ черту дозволенного «маленькому человеку», читает книги Ф. Ницше. И финальный пьяный бунт Чебыкина — это еще слабый, но вызов несправедливому социуму.