Читаем Мое второе Я онлайн бесплатно

В ваш дом когда-нибудь врывались незнакомые люди в масках и с обрезами? На пол вниз лицом лечь не приказывали? Не угрожали убить вас и вашу семью? Нет? Что ж, тогда все отлично, тогда вы – счастливый человек. Потому что после такого ваше счастье и все с ним связанное – а связано все самое дорогое – испугаются и забьются в самый маленький уголок вашей души, а освободившееся место займет буро-желтый слизкий страх. Он вцепится в вас как пиявка. Эту пиявку вы не сбросите, даже не пытайтесь, вы и глазом не моргнете, а она уже внутри вас, в мозгах, в мышцах, в печени. И в глазах. А у страха глаза сами знаете какие… Прежним вы уже не станете, не надейтесь, и на мир отныне будете смотреть по-другому. Потому что даже когда страх уйдет, те глаза, охваченные им, останутся…

Почему страх буро-желтый? А черт его знает! Таким он показался Зойке между ударом в ухо увесистым кулаком размером с кувалду и диким ревом мужа, из которого она поняла, что если они еще раз хоть пальцем ее тронут, то Саша достанет их даже с того света. Один из нападавших с силой пнул Сашу под ребра носком ботинка на толстой подошве – с гортанным «гых!» муж извернулся и подтянул колени к животу как можно плотнее – насколько был в состоянии, лежа на полу вниз лицом cо связанными за спиной руками.

Зойка не успела собрать разлетевшиеся от удара мысли, как ее схватили за волосы, стянутые на затылке резинкой, и снова поставили.

– Где деньги?! – злобное рычание оглушило пульсирующее от боли ухо.

Резкий мускусный запах окончательно вернул ее в реальность – эта скотина вылила на себя Сашкины духи, но на нем они не пахли, на нем они воняли. Впрочем, сейчас он – хозяин. Он – властитель их жизней. Козел! Вонючка!

Вместе с реальностью вернулась трезвость мысли, и сердце утешительно екнуло – Таня у дедушки! Но успокоилась она ненадолго, все снова поглотил страх, и Зойку накрыло ощущение, что в желудке образовалась глыба колючего льда. Глыба эта медленно тает, и капли ледяной воды так же медленно попадают в кровь. Зойку начинает трясти от холода. Она хочет крикнуть: «Я все отдам, только не трогайте мужа!» – но не может: голосовые связки парализовало. И всю ее парализовало. И нет в ней ни костей, ни мышц, ни суставов, ни крови, а только страх. Уже не буро-желтый, а бело-голубой, и в ушах звенит так, что и думать больно, и языком больно шевелить, но отвечать надо. Она открывает рот, но вместо слов из горла выскакивают одни хрипы.

– Эй ты, глаза не закатывай! – Вонючка больно дергает за волосы и тянет вверх и назад. Зойка вскрикивает и, мелко перебирая ногами, становится на цыпочки.

– Отпустите ее! – Саша бьется на полу, как рыба, выброшенная на берег. – Оставьте мою жену в покое!

И снова получает удар по ребрам.

Он скрипит зубами, дергает головой:

– Деньги в сейфе… Зоя, отдай все…

Хвост отпускают, и долю секунды Зойке кажется, что голова не станет на место, а упадет на пол и, подпрыгивая, с глухим стуком покатится к Саше. Она обхватывает голову руками, и звон в ушах спускается с высокой ноты на среднюю. Она боязливо косится на рот-щель уродливой силиконовой морды, которую позже майор УБОП Денис Ильич назовет «маской убийцы», а потом на мужа, лежащего возле столика с хрустальными флаконами, наполненными коньяками, виски и вином.

– Где деньги, сука?! Говори! – снова хватают ее за волосы.

– В сейфе! – вылетает из Зойкиного горла. – В спальне… прошу вас… – Извиваясь, она перетаптывается на носочках и старается не шевелить головой. – Сашу не трогайте… Мы все отдадим… Пожалуйста…

Острая, внезапная боль простреливает правый висок, и Зою трясет еще сильнее.

– Конечно отдашь! – снова гаркают в ухо и хвост отпускают. – Давай вперед! Где спальня?

– Там… – Зойка протягивает дрожащую руку, – в конце коридора…

– Пошла!

Толчок в спину – и она летит в дверной проем, больно ударяясь плечом о косяк.

– Пошевеливайся! – Снова толчок.

Изо всех сил пытаясь сохранить равновесие, Зойка пролетает мимо кабинета мужа, гостевого туалета, двери в сауну, и ее полет заканчивается возле кладовки. Там ее хватают за плечо и тащат в конец коридора.

Грабители в ярости: они не ожидали найти в доме неслабо зарабатывающего менеджера айтишной компании какие-то хреновы, как они выразились, тридцать две тысячи гривень и золотые швейцарские часы. Эти часы Павел Павлович, Сашкин дед по материнской линии, когда-то выиграл в покер и подарил внуку в знак своей поддержки – вопреки желанию родителей, Саша поступил в институт радиоэлектроники, а не в медицинский, как они хотели. Вопреки, потому что его родители, оба едва сводящие концы с концами преподаватели ветеринарного института (мама – кафедры философии, папа – паразитологии), видели сына только врачом-урологом – таким, как их сосед, который после пол-литра водки рассказывал, что на удалении аденомы простаты он имеет штуку баксов, а аденом этих не счесть.

Сашка вздыбился, считая себя человеком технического склада ума, и в разгоревшемся крупном семейном скандале его поддержал только Павел Павлович, инженер-проектировщик жилых и промышленных зданий. К тому же более успешный, чем его дочь и зять – Сашины родители, – повернутые на антиквариате (боже упаси продать самую маленькую серебряную ложечку, это ж кощунство, ведь из нее кормили еще Сашкиного прадеда!) и всегда охочие до ленивого потягивания двойного кофе, обсуждения последних политических и литературных новостей, пренебрегая при этом зарабатыванием денег и практичным подходом к жизни.

В то время как они с восьми тридцати до четырех двенадцати чинно ходили на государственную службу, оплачиваемую по ничтожному государственному тарифу, рано овдовевший дед покинул разваливающийся институт и основал частную проектную фирму, дал коллегам работу, а заработанное тратил на отдых и путешествия по миру с дамочками, которых Сашины родители, ясное дело, люто ненавидели.

– Успокойтесь, – сказал Павел Павлович в ответ на аргумент, что Саша с дипломом программиста будет просить милостыню в переходе метро, – вот увидите, очень скоро толковые программисты не только составят конкуренцию урологам по востребованности, а и значительно их обгонят.

Предвидение деда подтвердилось – Саша, высокооплачиваемый менеджер компании по разработке компьютерных игр, зарабатывал намного больше хирурга-взяточника. Зарабатывал официально. Жаль только, Павел Павлович этого не увидел – он умер накануне своего шестьдесят шестого дня рождения.

Притащив Зойку обратно, Вонючка бросил ее на диван и присел на корточки возле Саши:

– Давай колись, где остальное прячешь? И быстренько.

– Больше у нас ничего нет.

– Что, золотишка нет? – хихикнул один из грабителей.

– Нет, – простонал Саша, отрывая щеку от пола, – мы равнодушны к золоту.

– Равнодушны? – переспросил главарь. – Слышь, пацаны, они равнодушны к золоту. Ну мы попали! – И они заржали как кони. – А часики? Милое исключение?

– Это подарок деда.

– Это правда, у нас нет золота, – заныла Зойка.

Саша не лгал – он ценил не золото, но хорошую одежду, комфортабельные курорты и автомобили. Насчет Зои он тоже не лгал – ее родители не привили ей любви к золоту, ради которого люди и деньги большие тратят, и голову иногда теряют. Временами какие-то эксклюзивные вещи ей нравились, но были не по карману, однако то, что было по карману, она бы и даром не взяла.

И еще золото у нее ассоциировалось с Иркой, с детства обвешанной побрякушками, как новогодняя елка. И с ее мамашей, Галиной Ивановной, надевающей на себя все сразу: кольца, браслеты, цепочки, серьги – разве что в носу кольца не было. По ее родному поселку до сих пор ходили сплетни, сколько всяких украшений Галина Ивановна оставила на пляжах советских курортов: серьгу с внушительным бриллиантом, два кольца, цепочку с кулоном, потому как без золота считала себя практически голой. Правда, на отдыхе за границей с нынешним, третьим мужем, Андреем Михайловичем, она почему-то золото на себя не цепляет – поначалу было нацепила, а потом как отрезало. И нарядов стала брать меньше, а если и брала, то попроще – джинсы, майки, шорты. Секрет раскрыла ее родная сестра, Катерина Ивановна, мол, Галка хочет, чтоб ее принимали за европейку. Желательно за итальянку.

С кем золото никогда не ассоциировалось, так это с Зойкиной мамой, Надеждой. Зойке было десять, когда мамы не стало, и бабушка спрятала ее тоненькую, в ниточку, золотую цепочку. Галина Ивановна и Катерина Ивановна еще при жизни Зоиной мамы потешались, мол, чем такое носить, так лучше вообще ничего. Еще бабушка спрятала два колечка, обручальное и с камешком, мамин потертый кошелек, губную помаду и ночную рубашку, ту, в которой Надя спала в свою последнюю ночь, – ее так и не постирали.

Все это, завернутое в марлю и пропахшее лавандой, бабушка Марта чуть ли не каждый день доставала из глубин платяного шкафа, садилась на край дивана и раскладывала на коленях, а Зойка сразу бежала подальше от дома, потому как не могла слышать ни ее причитания, ни рыдания. И не могла смотреть бабушке в глаза – было в них что-то такое, от чего девочке становилось страшно. И еще она удивлялась: раньше бабушка все время маму ругала, обзывала, даже била, а теперь плачет и чуть ли не каждый день на кладбище ходит. Там она молится и кричит «прости меня!», а дома другой темы, кроме как про памятник, не существует. Не успеет зять прийти с работы – он в школе историю преподает, – как бабушка вместо «сядь, Степушка, поешь», ни к кому не обращаясь, начинает голосить: «Не доживу я до памятника… Ой, не доживу!» Скорбное лицо сделает и сидит, перед собой смотрит.

– Марта Юрьевна, ну что вы такое говорите? Вы еще сто лет жить будете, – говорил Степан и мысленно подсчитывал, сколько еще денег на памятник не хватает. Просто не было у Зойкиного отчима сил объяснять неугомонной теще, что земля еще не осела.

– Послал бы ты ее подальше, – советовала ему Наталья, соседка и бывшая Надина подружка, – она всю жизнь кровь Надькину пила, а теперь – памятник? Думает, Бог ей все простит? Смотри, Степа, не позволяй ей на шею садиться, она только и ждет этого.

Никто не знает, чего ждала от зятя Марта Юрьевна, но тот ее жалел – чувствовалось в ней нечто, что терзало душу: незаживающая, кровоточащая рана, обида, растерянность, обескураженность, ну и злость. Ее муж, которого она любила до беспамятства, бросил ее ради юной девчонки, поэтому она страдает и злится, а до его ухода была доброй. А на ком можно злость выместить? На своем ребенке: он не ответит, сдачи не даст. Не судья он Марте Юрьевне и вообще никому не судья, а сердце у Степана жалостливое, и в конце июня на Надеждиной могиле уже стоял памятник.

Марта Юрьевна в порыве благодарности отдала зятю дочкины украшения, мол, скоро все равно помирать, пусть у тебя будут, насадила цветов и воспряла духом – теперь у нее была забота, чтоб с апреля по октябрь не переводились на могиле цветы. Забота эта поглотила не все ее существо, часть себя Марта Юрьевна отдавала внучке – не девочка, а непонятно что: ни шить, ни вязать не умеет, а только мяч с мальчишками гоняет. И вся в падлючью породу своего родного отца, Виктора.

– Мама, ну зачем вы так? – защищал Степан падчерицу. – Она же Надина копия.

Но теща его не слушала, ей было больно, что все так в жизни сложилось: Надя влюбилась в Виктора, парня из семьи, о которой Марта всегда думала плохо. Чует ее сердце – приложили они руку к горю в ее семье, но к делу этого не подошьешь и никому об этом не скажешь.

А сколько слез Надя пролила! Она уже глубоко беременной была, уже надо было думать, как дальше жить, а он бросил ее и уехал. Надя – к его родителям, а они: знать не знаем, где он, и вообще, что тебе тут надо?

Вернулся Виктор, когда Зойке было восемь месяцев, к дочке не пришел, а когда Марта к нему с претензией явилась, то спрятался и вскоре снова исчез, люди сказали, что куда-то на север завербовался. Так в доме у Марты одно предательство наложилось на другое. И в беспомощности своей, в невозможности исправить ни свою ошибку, ни дочкину, она обозлилась на весь свет и лютовала до своего последнего часа.

– А ты не обижайся на бабушку, ей тяжело, не дай бог хоронить своего ребенка, – уговаривал Степан Зойку, не позволяя Марте Юрьевне замахиваться на нее полотенцем или веником. Он – официальный опекун, и на нем ответственность за девочку, говорил он теще. И грозился, мол, если будете кровь ее пить, заберу и уеду. Куда? Найдет. Друзей у него много, пропасть не дадут. Теща губы пожует, глазами повращает, слезу пустит и отступит. И на какое-то время становится доброй и ласковой. Степа, конечно, никуда не уезжал – его дом здесь, и не только этот, а и дом его детства, в котором он рос и к которому прикипел всей душой.

Перед пятой годовщиной Надиной смерти баба Марта сильно сдала, похудела, стала кашлять, особенно по ночам, но к врачу идти отказывалась. И окончательно, вдрызг рассорилась с бабой Феней, матерью Катерины Ивановны и Галины Ивановны. Но то не было неожиданностью – дня не было, чтоб они не грызлись, а корни этой грызни уходили в их молодость, во времена, когда Феня и Марта не поделили мужика.

Мужик этот, будущий Надин отец, предпочел Марту, а еще более эта вражда усугубилась после того, как он ушел от Марты к молодухе. О, тут Феня вовсю распоясалась и беспрестанно проезжалась по одиночеству соседки – сама тогда еще не овдовела. Бывало, стоят обе кверху задом, каждая на своем огороде, вид делают, что одна другую не замечает, а потом как сцепятся! Благо забор высокий – муж Марты поставил его вместо низенького плетня, после того как Феня перемахнула через него и женщины едва не поубивали друг друга в драке.

А в тот последний день баба Феня, к тому времени уже овдовевшая, в стотысячный раз выкрикнула: «Чтоб ты сдохла, сука старая!» А Марта в стотысячный раз ответила: «Чтоб тебя черви поели!» И на том рано состарившиеся женщины – а было им тогда чуть больше шестидесяти – разошлись навеки, потому что на следующий день Марта умерла. Собирала в огороде опавшие листья, упала, и все. Как оно произошло в точности, никто не знает – Степа и Зоя были в школе, а от соседских глаз ее закрыла эта самая куча листьев, и она пролежала там до возвращения Зойки. На вскрытии обнаружили злокачественную опухоль в правом легком и тромб в легочной артерии. Зойка до сих пор не может забыть, как нашла бабушку и какое у той было лицо, – после этого девочка сразу заболела непонятно чем: ни кашля, ни насморка, а только температура высокая. С этой температурой она провалялась два дня, ничего не ела, не пила, а потом встала – и никаких следов.

Когда Зойке исполнилось шестнадцать, Степан Сергеевич протянул ей марлевый сверток и сказал, что отныне она может носить и цепочку, и колечко с камешком.

– Все это твое, – сказал он, добавив, что мама была бы рада, и надел колечко с маленьким сапфирчиком на Зойкин палец.