Читаем Марья-искусница онлайн бесплатно

             Марья-искусница.

                  Повесть.

Владимир Сергеевич Бойков, весьма уважаемый человек в небольшом городе и районе, не спеша шел по улице. Стояло самое прекрасное время года – начало мая. Сопровождаемый густым ароматом зацветающих садов Бойков подходил к знакомому дому, который стоял возле самого леса, со стороны огорода к которому вплотную подступал сосновый молодняк.

«Дай волю этим хреновым лесорубам, они и в городе, в парке все подчистят», – раздраженно подумал Владимир Сергеевич, открывая металлическую, с затейливо выкованными узорами калитку. Более тридцати лет Бойков проработал редактором газеты и теперь, выйдя на заслуженный отдых, по-прежнему остро и профессионально подмечал всплывающие недостатки.

«Парадокс, – продолжал размышлять он и, придерживаясь за перила, поднялся на высокое крыльцо. – Заводы стоят, а пилорам в городке – хоть пруд пруди!», – он, по привычке пригнув голову, шагнул в прихожую.

– Ой, Володенька пришел! – приветливо и звонко воскликнула хозяйка, Марья Владимировна. – Здравствуй, дорогой! А я как раз пироги собралась печь. Твои любимые, с картошкой и луком. Присаживайся. Давненько ты к нам не заглядывал! – разговаривая, пожилая женщина (язык просто не поворачивался называть ее старой), продолжала сноровисто месить тесто.

– Дела, – виновато опустив голову, оправдывался Бойков.

– А вот не надо врать старухе! – ворчливо укорила его хозяйка дома. – Ты и когда редактором работал, всегда занят был, а теперь, на пенсии, и все у него какие-то дела!

– Тогда были государственные, а сейчас – общественные, – отшутился Владимир Сергеевич. – А где хозяин? Что-то не видать его.

– Так в больницу вчера свезла. Приболел мой солдат. А что ты хочешь, ему ведь с зимы девяносто третий годок пошел, – пожилая женщина скорбно поджала губы и уселась напротив бывшего редактора, положив перед собой крупные кисти рук с намертво въевшейся, кузнечной копотью.

Несмотря на свои довольно преклонные года, Марья Владимировна сохранила удивительный оптимизм и жизнелюбие. Полнейшее понимание всего происходящего в мире, практичная логичность суждений, здравый смысл и отличная память. Только глаза, выцветшие от прожитых лет, сплошная сетка глубоких морщин на лице да пряди седых волос могли указать несведущему человеку на ее действительный возраст.

«Сколько же ей сейчас лет? – Бойков быстро сделал в уме несложные математические подсчеты. – Надо же, почти девяносто! – а из памяти услужливо всплыл тот далекий и холодный апрель 1970 года, когда он, наполненный высочайшими амбициями и перегруженный наполеоновскими планами выпускник факультета журналистики, приехал по распределению в забытый даже Богом провинциальный грязный городишко. Как редактор газеты, который работал в то время, дал ему первое, самостоятельное задание, и он, проклиная немыслимую грязь и ненастную погоду, пробирался по захламленной и узкой улочке, чтобы взять интервью у единственной в округе женщины-кузнеца.

Тогда его встретила дородная, лет сорока с небольшим, женщина. Внимательно выслушав причину, которая привела сюда вчерашнего студента, она помогла ему снять сапоги, усадила к горячей, пышущей теплом и уютом русской печи, а сама, усевшись напротив, жалостливо начала разглядывала молодого корреспондента.

– Как звать-то тебя, милок?

– Владимир Сергеевич! – с достоинством представился Бойков, но тут же спохватился и, покраснев, пролепетал:

– Можно просто, Вова.

– Во-от, – протянула хозяйка, наливая душистый чай. – Проще надо быть, Володенька, душевнее, при твоей-то работе. Сейчас чайку попьем и я расскажу тебе все, что тебя интересует. Вот варенье земляничное, – с легкой, материнской снисходительностью Марья Владимировна наблюдала, как Володя, торопясь и обжигаясь, а оттого, злясь на себя еще больше, прихлебывал ароматный напиток.

После чая его разморило. Слипавшимися глазами он смотрел, как женщина убрала со стола и, вытащив из буфета альбом, выжидательно уставилась на Владимира. Тот встрепенулся и, приняв бодрое выражение лица, многозначительно кашлянул.

– И что интересует Владимира Сергеевича или просто Вову? – женщина широко улыбнулась, продемонстрировав великолепные, здоровые зубы с едва заметным налетом, и основательно уселась за стол.

– Меня интересует абсолютно все, – оживился Бойков.

– Ну, тогда слушай. Рассказ мой долгим будет, – Марья Владимировна начала говорить размеренно, тщательно подбирая каждое слово, но потом увлеклась и беседа оживилась.

                   ЧАСТЬ 1.

Марья Владимировна Ланская была поздним ребенком и родилась в далеком 1926 году в Ленинграде, в семье врачей. Папа и мама, до конца своих дней не принимавшие всерьез советскую власть, работали в военном госпитале, а Марью, Машеньку, воспитывала справедливая и несколько чопорная бабушка, которая получила в свое время образование в Смольном, в Институте благородных девиц. С раннего детства суровая Антонина Михайловна стремилась привить и тщательно развивала у внучки такие качества, как честность, любовь к Родине, а самое главное – порядочность в отношении с людьми.

– Неважно, какого ты сословия, дворянского или пролетарского. Важно твое отношение к людям в любой ситуации, – внушала она внучке.

Машенька росла жизнерадостным и, не по годам развитым ребенком, справедливо считая, что у нее (как, впрочем, и у всех детей того времени), самое счастливое детство в мире. В школе, в классе Маша была самой высокой и крупной среди сверстников, поэтому девчонки ее уважали, а мальчишки побаивались. Сказывались ежедневные занятия спортом, а скорее – широкая отцовская кость и военная выправка (Машин папа, бывший офицер царской армии, работал в госпитале хирургом). В 1939 году, черные крылья НКВД накрыли и их семью. Отца с матерью, обвинив в сотрудничестве с английской разведкой, арестовали. Отца вскоре расстреляли, а мать выпустили вскоре после начала войны и сразу отправили на фронт. Как личность с темными пятнами в биографии ее, одного из ведущих врачей госпиталя, направили на передовую санинструктором в штрафной батальон. Больше девочка о маме ничего не слышала.

А потом… Маше исполнилось пятнадцать, когда любимый город оказался в блокадном кольце. Голод и холод – это единственное, к чему девочка никак не могла привыкнуть. Скудные пайки, дрожащее пламя буржуйки, вода из Невы, которую они с бабушкой привозили на саночках, с трудом пробираясь по заваленным снегом улицам. Детство кончилось – это Маша поняла, когда тряслась от холода и страха под байковым одеялом, с замиранием сердца слушая завывание сирены, оповещавшей жителей об очередном авианалете.

Дальше была эвакуация. Метельной февральской ночью через Ладогу их с бабушкой вывезли на Большую землю и, погрузив в товарный вагон, отправили в тыл. На второй день пути эшелон попал под бомбежку. Маша помнит, как она по пояс в снегу лазила по полю, разыскивая свою бабушку и, обнаружив ее окровавленную, с ужасом смотрела в посиневшее лицо, на котором уже не таяли невесомые снежинки. Тогда пропали все скудные пожитки, которые они успели собрать с собой, а главное, сгорели сопроводительные документы.

– Весь остаток ночи, мы, оставшиеся в живых, просидели возле догоравшего эшелона, – Марья Владимировна тяжело вздохнула, вытерла катящиеся по лицу слезы и продолжила горестное повествование. – Потом подошел другой состав, нас погрузили и повезли дальше. Почти тридцать лет прошло, а до сих пор помню заснеженные полустанки, промерзшие вокзалы и постоянный страх, – крупная женщина по-детски втянула голову и накинула на плечи теплую шаль, висевшую на спинке стула.

В город Горький, эшелон, на котором ехали беженцы, прибыл ночью. Выдали по куску хлеба, по ржавой половине селедины и, пересадив в разбитые полуторки, перевезли в провинциальный городишко, часах в трех езды от областного центра, где находился пункт по распределению беженцев.

– На этом самом пункте, мы пробыли три дня, а ранним утром меня, полусонную, посадили на широченные сани-розвальни и отвезли в небольшую деревушку, – не спеша, продолжала Марья Владимировна свою исповедь.

На место они прибыли к обеду. Тишина. Горланят петухи, мычат коровы, до одури пахло навозом. Девушке даже показалось, что война – это страшный сон. Проснешься и нет ее.

Машу подселили в просторный дом деревенского кузнеца, где главой многочисленного семейства был свекор Никанорыч, могучий и неразговорчивый старик, с окладистой, рыжей бородой, колечками. В ответ на сбивчивый лепет Машиного сопровождающего суровый кузнец метнул взгляд на оробевшую девочку и буркнул:

– Пусть живет. Валька! – он слегка повысил голос и, из сеней выскочила худенькая женщина и, приняв покорное выражение лица, замерла перед суровым свекром.

– Накорми, да постели во второй избе, – коротко приказал Никанорыч. – У нас девка жить будет, – и резко развернувшись, отправился по своим делам.

– Не бойся, – раздался спокойный голос Валентины. – Он только с виду суровый, а так, мухи не обидит. Пойдем, я тебе щей налью. Отощала-то как, сердечная, – невысокая, худощавая женщина взяла девочку за руку и повела ее за собой.

Приземистый, пятистенный дом, разделенный на две половины. В первой, хозяйской, внушительная русская печь, стол, с лавками по бокам, нехитрая, деревенская утварь. А вторая половина считалась гостевой. Чисто заправленные кровати, большое зеркало между маленьких окошек, протертый кожаный диван, чистенькие, домотканые половики. Маша, впервые в жизни попавшая в деревенский дом, недоверчиво и несколько испуганно рассматривала непривычную обстановку.

– Здесь ты будешь спать, – Валентина указала Маше на небольшой закуток, который был отгорожен от основного пространства комнаты чистенькой занавеской. – Пойдем, накормлю тебя.

Девочка послушно последовала за женщиной.

Усадив Машу за стол, Валентина ухватом вытащила из печки здоровенный чугун и, сняв крышку, налила полную чашку мясной, наваристой похлебки, отрезала внушительную краюху хлеба, а сама уселась напротив и, подперев щеку ладонью, со слезами на глазах смотрела, как девочка, давясь, сноровисто хлебает ароматное варево.

– Изголодалась, сердечная, – задумчиво протянула Валентина. – Вот, и моего хозяина сейчас кто-то кормит, – она тяжело вздохнула и поставила перед Машей литровую кружку парного молока. Девочка поблагодарила ее взглядом и продолжала жадно есть.

Наконец Маша насытилась. Впервые за долгие месяцы. Она отвалилась от стола, чувствуя, что сейчас уснет прямо здесь, на широкой лавке. В успокаивающей полудреме девушка помнила, как Валентина, поддерживая, помогла ей дойти до топчана, и сразу провалилась в глубокий и спокойный сон. Так началась Машина деревенская жизнь.

Она проспала остаток дня, всю ночь и проснулась только ранним утром от истошного крика петуха. В неясном свете наступавшего дня Маша недоуменно огляделась вокруг и, вспомнив, где она находится, блаженно натянула на себя цветастое одеяло. Услыхав доносящийся из хозяйской половины неясный говор и позвякивание посуды, Маша быстро вскочила, аккуратно заправила постель и вышла.

Несмотря на ранний час, семейство уже позавтракало.

– Доброе утро, – девочка неловко затопталась у порога, ощущая устремленные на нее взгляды. Никанорыч, стоявший у дверей и натягивавший на себя грязный, с рыжими подпалинами ватник, что-то буркнул и скрылся за дверью.

– Садись, Машенька, – Валентина приветливо улыбнулась и сноровисто поставила перед девочкой миску с топленым молоком. – Попробуй наших разносолов. Понравится, – она уверенно кивнула. – Вот, познакомься. Мои сыновья-близнецы. Василий, мы его зовем Васятка, и Сенька, – она ласково потрепала сыновей по белокурым кудрявым волосам. – Помощники! – горделиво улыбаясь, продолжала она. – Васятка, тот с дедом в кузне пропадает, а Семен со мной, по хозяйству.

Маша, чувствуя на себе пристально-оценивающий взгляд Васятки, низко опустила голову, сделав вид, что до необычайности увлечена завтраком.

– Я пойду, мам, а то дед будет ругаться, – Василий стремительно поднялся из-за стола.

– Иди, иди, сынок, – мать, тепло улыбаясь, протянула сыну шапку. – Сейчас Семен уйдет, а мы тут с Машенькой управимся, – Василий выскочил следом за стариком, потом, захватив топорик и заметно припадая на левую ногу, ушел за березовым соком Семен, и они остались вдвоем.

– Ты накроши хлеба в «топленку», он и вкуснее будет. Тюря называется, – Валентина протянула девочке ломоть ржаного хлеба и принялась ловко убирать со стола.

– Раньше муж мой, Николай, в кузне с дедом работал, а теперь Васятка подрос, – рассказывала она. – Через месяц и сына провожать буду на войну проклятущую. Скорее бы она закончилась, – женщина смахнула невольно выступившую слезу.

– А Семен? Разве он не пойдет на фронт? – осторожно спросила Маша.

– Ох, горе наше горькое и грехи тяжкие, – тяжело вздохнула Валентина и уселась на лавку. – Ты уже большая и умная девочка, поймешь. Роды у меня были очень тяжелые. Ваську-то, первого, я родила быстро и легко, а с Семеном пришлось помучаться. Бабка-повитуха говорила, что лежит он неправильно, поперек. Когда его вытаскивала, то и повредила ему ножку. Хромой он, Сенька-то. Ай, не заметила? Вот с той поры и озлобился парень на людей. На меня, что я его таким родила, а особливо на Васятку. Хотя они и одинаковые с виду и по обличью, а на самом деле – совершенно разные. Васька – добряк, балагур, к любому придет на помощь, а Сеньку зависть гложет. Почему Васятку все любят и ему достается самое лучшее, а ему, Семену, нет. Вроде видный и умом Господь не обидел, а кому он нужен, убогий, – женщина горестно вздохнула. – А как Николая забрали на фронт, так, вообще, от рук отбился. Грубит, огрызается. Навоз бы надо выбросить у коровы, а он, вишь, за соком березовым подался. Придется нам с тобой к корове идти, – она смущенно улыбнулась и покосилась на задумчивую Марью.

Маша внимательно слушала удрученную Валентину, прекрасно понимая и разделяя тревоги не старой еще женщины. В свои неполные шестнадцать лет девочка, а точнее – девушка, выглядела, как вполне сформировавшаяся молодая женщина. Рослая, с четко выделявшимися полушариями на груди, со скромным, несколько наивным взглядом голубых глаз и округлым миловидным лицом, она вызывала спокойствие и определенное доверие окружающих.

– Обед надо варить, – Валентина подбросила в закопченное зево печи несколько березовых поленьев и подвинула к огню чугун. – Не успеешь оглянуться, как мужики на обед придут. Деревенский день короток. Пойдем, Машенька, во двор, – она с улыбкой смотрела на несколько растерявшуюся девушку.

Валентина, поручив ей укладывать поленницу, ушла к корове. Маша быстро справилась с несложной работой и, подметая двор, услышала позади веселый голос:

– Какая у мамки помощница! – девушка резко обернулась. Сзади нее стоял Васятка и, широко улыбаясь, рассматривал потупившуюся Машу с нескрываемым восхищением. – Откуда ты такая?

– Я из Ленинграда, – еле слышно прошептала девушка, застеснявшись еще сильнее.

– А там, в городе, все такие красивые? – в глазах симпатичного парня запрыгали веселые чертики.

– Васька! Балбес! Чего к девушке цепляешься? – послышался строгий окрик Валентины.