Читаем Через тернии… к счастью! онлайн бесплатно

Предисловие

Середина ХVI века. Время больших перемен и необычайного экономического подъёма великой Руси. Правивший в ту предсмутную эпоху самодержец Иван Грозный издал указ, в котором повелевал, чтобы «холопы и прочий дворовый люд немедля отправлялся на поиски соляных россыпей и руд железоносящих», но под присмотром боярского сословия «дабы от воровства и прохиндейства всяческого упастися». Разнося царскую весть, бросились гонцы, звеня бубенцами, понеслись во все стороны российского государства лихие тройки с посланниками меценатов, миссионеров и промышленников…

Стоял необычайно суровый, даже для этих северных мест конец апреля. Днём солнышко старалось наверстать упущенное, но ночи, а особенно предутренние часы, были по–прежнему лютые и холодные. В густых зарослях обледеневшего ивняка, который заполонил обрывистый берег реки, притаился охотник-зырянин, сжимая в руках лук с приготовленной, остро отточенной стрелой. В предрассветной синеве, сдабриваемой ядрёным морозцем, был отчётливо слышен хруст продиравшихся сквозь прибрежные заросли лосей, слышно их размеренное дыхание. С утробным шумом выдыхая через разгоряченные ноздри тугие струи пара, животные по плотно утоптанной тропе спускались к реке, чтобы утолить жажду, а заодно и полизать грязно-бурых солончаков, проступавших на песчаной косе.

Лосей было два. Передний, крупный самец поравнялся с затаившим дыхание охотником и, внезапно остановившись, прислушался, чутко шевеля ушами, и встревоженно обернулся на подругу. Мышцы его напряглись, но поздно… Пронзительно рассекая воздух, стрела, выпущенная умелой рукой, перебила могучему животному сонную артерию, и лось завалился на бок, с предсмертным хрипом втягивая в себя морозный воздух. Лосиха недоуменно вскинула голову и, резко рванувшись в сторону, с треском исчезла в кустах.

Победный, воинственный клич воспарил над белым безмолвием. Радостный вопль победителя метался в сосновом бору, на крутояре, вдоль реки и, наткнувшись на стоянку миссионерского обоза, затих. Обозники, дремавшие у дымившего костра, наоборот, испуганно вскакивали и, крестясь, вглядывались в предрассветную синеву, сжимая в руках заряженные с вечера кремнёвые пищали.

– Хтой-то там орёт спозаранку? Никак шатуна подняли? – коренастый мужик с окладистой бородой поправил соболью шапку с высоким хвостом (признак боярского сословия) и вопросительно посмотрел на толмача.

– Наса охотника-зырянка крицит, – словоохотливо пояснил малорослый и кривоногий переводчик. – Сохатого завалили, однако. Пойду, гляну, – он беспечно рассмеялся, обнажив редкие зубы, и, проворно семеня кривыми ногами, скрылся в лесу.

Повинуясь указу государя, обоз, состоявший из шести мохнатых лошадёнок, запряжённых в широкие розвальни, месяц назад выехал из Архангельска. Загрузившись необходимым хозяйственным скарбом, а в частности – водкой, они не спеша продвигались по берегу реки Вымь, скупая за бесценок у доверчивых и наивных зырян шкурки песца и соболя. Но главной задачей одного из многочисленных строгановских приказчиков Ваньки Хрипатого была разведка соляных месторождений, которыми так богата северная земля.

Через некоторое время напряженного ожидания в морозной мгле зарождавшегося дня показались неясные контуры двух фигур. Впереди трусил их сопровождавший Николка, а за ним с достоинством шёл невысокий худощавый охотник, основная одежда которого состояла из оленьих шкур.

– Тозе, Николка, – представил толмач своёго спутника, и зыряне что-то залопотали на своём языке, ожесточенно жестикулируя руками, а затем незнакомец робко посмотрел на Ваньку, очевидно, признав в нём старшего.

– Она знает, где есть грязная песок, – толмач знал, что ищут странные люди, и скорчил брезгливую физиономию. – Многа!

Охотник, бросив несколько слов преимущественно переводчику, призывно махнул рукой остальным и направился к реке.

– Посли, посли! Она тебе показать хоцет, – Николка потянул Хрипатого за рукав, а за ним неуверенно двинулись и остальные обозники.

Они прошли мимо лежавшей туши сохатого и начали спускаться вниз, к реке. Шли недолго. Спустившись вниз по узкой тропке, которая извилистой змейкой виляла между бурыми валунами, они оказались на песчаной косе, а чуть поодаль, в вертикальной стене берегового отвала зияли тёмные провалы, на которые незнакомый охотник указывал рукой, что-то объясняя толмачу.

– Там, – переводчик махнул рукой. – Осень многа!

Ванька робко подошёл к зияющему отверстию и, ощущая непонятную робость, неуверенно шагнул вглубь грота, который был завален огромными белоснежными глыбами. От тусклого света от входа и отверстия сверху стены природной пещёры переливались синеватым, мертвенным свечением, а с высокого свода спускались причудливые соляные наросты.

– Сколь годов живу на свете, а такое диво впервые вижу! – изумлённо прошептал Хрипатый и вытер со лба бисеринки пота.

– Ну, чаво там, Ванька? – послышался зычный голос одного из обозников. – Здеся весь берег каменьями соляными усыпан!

– Так и там, велия тьма соли! Чистая, аж от взгляда хрустит! – с кряхтеньем отозвался старший обозник, вылезая из грота.

– Холосо? – дружелюбно скалясь спросил толмач. – Здеся многа белый камень, – он презрительно сплюнул и указал на череду темнеющих входов в пещеры.

Ванька со товарищи вновь поднялся на крутой берег Выми, делавшей в этом месте плавный поворот, и полной грудью вдохнул морозный воздух.

– Ну, братцы! – он горделиво посмотрел в белоснежную даль. – Быть здесь государевым солеварням!

Так возникло русское поселение Серёгово, где наивных зырян обращали потом в христианскую веру. Церковь сгорела во время грозы, а уже в 1768 году братьями-купцами Рыбниковыми в небольшом отдалении от основных соляных разработок был построен каменный храм, который, прослужив народу верой и правдой почти двести лет, в 1924 году был благополучно и до основания разрушен большевиками. Остался только основательный фундамент, который с годами все больше уходил под землю.

С установлением советской власти и созданием Коми АССР на месте соляных карьеров обнаружили минеральные источники, и там спешно открыли курорт, ставший известным не только в Коми АССР, но и далеко за её пределами. Открытое пространство и небольшая площадь, где раньше стояла церковь, стала активно застраиваться скромными домишками, рабочими бараками со множеством комнатушек, и вскоре образовался отдельный посёлок Пролетарский, который в простонародье называли «Пролетарка».

Глава первая

Часть первая

Из наиболее запомнившихся событий детства Мишке Блаженову, белобрысому и худенькому мальчугану, запомнились похороны отца. В его голове никак не укладывалось, почему его всегда весёлый и сильный папка неподвижно лежит в гробу, не обращая внимания на плачущую мамку и столпившихся вокруг людей, товарищей отца по бригаде.

Они жили на лесном кордоне, и отца, который работал вальщиком леса, придавило огромной сосной, переломив при этом позвоночник и повредив жизненно важные органы. Когда его привезли домой, он был ещё жив, и Мишаня, с трудом переборов чувство страха, с трудом протиснулся к окровавленному отцу.

– Мамку береги-и… – с трудом выдавил отец вместе со сгустками крови и закрыл глаза.

Дальше были похороны с немногочисленными сопровождавшими, стук мёрзлых комьев земли о крышку гроба и более чем скромные поминки. Когда все разошлись, к матери подошёл немногословный бригадир Петрович и неловко сунул скомканную пачку денег:

– Вот, Ляксандра, возьми! – Петрович положил на Мишкину голову грубую, мозолистую ладонь. – Собрали, что могли, – он немного потоптался на месте, а затем осторожно положил деньги на краешек стола и вышел, впустив в небольшую комнату клубы морозного пара.

– Семён… Семён… муженёк ты мой любимы-ы-й! – прохрипела очнувшаяся мать. – Как жить-то теперь будем, сынок?! – она прижала оробевшего Мишку к себе и тихонько заплакала. – Кому мы теперь нужны?! – сквозь всхлипывания шептала молодая вдова.

А через несколько дней приехала мамкина сестра, которая жила на далёком и неведомом Севере и которую Мишка ни разу не видел.

– Что, Шурка, подождать не могли! – негодовала крупная, широкая в кости тётка, гневно потрясая полными руками и, шумно вздыхая, опрокидывала в губастый рот очередную стопку водки. – Схоронили… – утробно выдохнула она и аппетитно захрустела солёным огурцом.

– А сколько ждать-то тебя? – робко оправдывалась мамка. – Тебя ведь двенадцать лет не было и неизвестно, приедешь или нет!

– И что ты теперь думаешь делать? Как дальше жить думаешь? – тётя Нюра на удивление легко успокоилась, чопорно вытерла мясистые, влажные губы и направила свой взгляд на младшую сестру, которая понуро сидела напротив. – Глянь на себя! Тебе всего тридцать годков, а похожа на старуху! Тощая, синюшная… А пацанёнка своёго как думаешь поднимать? – она с шумом поднялась и, приоткрыв форточку, закурила папиросину. – Сколько годков-то ему?

– В мае будет семь лет, – встрепенулась мамка и с надеждой посмотрела на сестру. – В школу пойдёт осенью. Где денег брать, ума не приложу! – Александра понурилась, а затем вскинула на старшую сестру умоляющие глаза:

– Может ты что посоветуешь?

Тётка неподвижной громоздкой скалой замерла у окна, молча выпуская через ноздри тугие струйки дыма.

– А посоветую я вам с пацанёнком ко мне переехать, на Север. Денег ты больших не заработаешь, а с голоду я тебе помереть не дам, – она скептически посмотрела на худенькую Шуру и после недолгих раздумий, добавила, словно отрубила:

– И мужичка мы тебе подыщем. Обязательно!

Затем она долго и нравоучительно разрисовывала младшей сестре все перспективы будущей жизни:

– Пойми, Шурка, что здесь ты никому не нужна! Вдвоём мы с тобой остались! – тётка скорчила плаксивую физиономию, высморкалась и, протерев совершенно сухие глаза, продолжала:

– О Мишке опять же подумай. Сеньку-то твоего уже не вернёшь, а парню отец нужен…

Затаившийся за стареньким диваном мальчонка внимательно слушал монотонную речь незнакомой женщины, а услышав слова тётки насчет нового отца, ужаснулся и невольно вылез из своёго укрытия. Он никак не мог представить себе другого дяденьку на месте горячо любимого папки.

– О, племяшок объявился! – воскликнула тётя Нюра, неумело и грубовато обняв мальчишку. – Хочешь нового папку? – она дохнула ему в лицо перегаром. Мишка угрюмо засопел и слегка отстранился, а мать, бросив на старшую сестру укоризненно-боязливый взгляд, принялась молча и суетливо убирать со стола.

– Пойми, сестра, я ведь только добра вам желаю! А что? – внезапно оживилась тётя Нюра. – Работать ты будешь санитаркой у меня, в санатории. Я ведь там не последний человек. Жить… – тётя Нюра, которая работала завхозом в санатории, на мгновение задумалась, но тут же воспрянула духом. – Пока у меня поживёшь, а потом, глядишь, домик тебе прикупим. Опять же я рядом, родной человек, – тётка наконец-то выдавила из своих глаз жалкое подобие мутной слезинки. – Когда за Мишкой пригляжу или что посоветую, – она всхлипнула. – А природа у нас какая! – воодушевлённо воскликнула тётушка и слегка отстранила от себя племянника. – Сосновые леса, река большая рядом. Воздух чистый, аж звенит! И Мишке твоему там хорошо будет! – она пытливо посмотрела на младшую сестру. – Что ты молчишь? Пойми, Шурка, что твоему сыну там самое место! Про тамошние соляные источники даже за границей знают и платят огромные деньжищи, чтобы в них искупаться или воды испить. А ты, дурёха, будешь бесплатно этим пользоваться! – напирала тётка, совершенно не подозревая, что она бьёт в самое уязвимое место.

Дело в том, что у сыночка, у лучика света в тёмной и не особо богатой на положительные эмоции жизни Шуры, недавно обнаружили все сильнее дававшие о себе знать первые признаки белокровия…

– Ну, ты пока подумай, поразмысли над моими словами, а я пойду, прогуляюсь, – как будто издалека раздался голос сестры. Шура кивнула головой и ушла в себя, отстранилась, углубилась в воспоминания.

Александра была самой младшей в их немногочисленной, по деревенским меркам, семье. Сестра Нюра, которая родилась перед самой войной, и она, Шурка, последышек. Нюрка вскоре после рождения младшей сестры уехала на Север за «длинным рублем», а Сашка так и осталась в деревне, помогать матери по хозяйству и ухаживать за больным папкой.

Девочка заканчивала четвертый класс, когда от многочисленных ранений, полученных на фронте, скончался отец, а следом, не выдержав потрясений, выпавших на её долю, слегла мать.

На хрупкие плечи худенькой девочки легли основные заботы. Мамке дали группу по инвалидности, так что жили они теперь более чем скромно. Крохотное пособие по потере кормильца да очень скромные доходы с приусадебного участка. Когда Шуре исполнилось шестнадцать, она пришла в контору колхоза и со слезами на глазах уговорила председателя, чтобы он взял её на работу телятницей, благо, председатель колхоза был дальним родственником её покойного отца. А тут свалилась новая напасть, Шурка влюбилась…

Влюбилась до беспамятства в Юрку, студента, который приехал к ним летом в составе стройотряда. Девушка разрывалась между больной мамкой, тяжёлой работой и легкомысленным повесой Юркой, длинноволосым красавцем, требовавшим к себе повышенного внимания. И, как водится в подобных случаях, неопытная и наивная девушка забеременела. Юркина практика вскоре закончилась, и он исчез в каменных, пугающих джунглях большого города, а Шура съездила в райцентр, удостоверилась в своих предположениях и со слезами на глазах всё рассказала матери, которая отнеслась к вопиющей, с точки зрения деревенских сплетниц, новости, с потрясающим спокойствием.

– Это тебе Господь ребятёночка посылает! – мудро заметила женщина. – Неизвестно, сколько я ещё протяну, а вишь – Бог даёт мне возможность внука или внучку посмотреть. От Нюрки-то не дождёшься потомства, – мать устало закрыла глаза и тихонько заплакала. – Сами воспитаем, – прошептала она и забылась в тяжёлой полудрёме.

Мама умерла, когда Шура была на четвёртом месяце беременности, а явственно выпиравший животик молодой женщины стал первостепенной темой обсуждения в деревне, потому что нагулять ребёнка, да ещё и без мужа, считалось большим позором.

– Гулящая! – шипели злые языки за её спиной, когда девушка с непроницаемым лицом проходила по улице. – Блудница!

Накануне вечером мама была необычайно весела и оживлена, даже попросила у дочки налить ей стопку рябиновой наливки. Отхлебнув глоток, она поперхнулась, закашлялась и, тяжело, прерывисто дыша, откинулась на подушку:

– Отпила я, дочка, а знать и отгуляла! – прохрипела она, и в уголках её глаз выступили крохотные слезинки. – Как ты одна-то будешь, блаженная ты моя? Заклюют тебя, замордуют! – и мама заплакала. Она, вообще, в последние дни постоянно плакала, словно предчувствовала скорую кончину.

Шура плохо спала в ту ненастную осеннюю ночь, а когда под утро встала попить воды, ей показалось, как нечто мягкое и ласковое, напоминавшее крыло большой птицы, коснулось её лица.