Читаем Луна в Водолее онлайн бесплатно

Кошка была старше человека, а змея — старше кошки. Змее было восемь лет, кошке три года, а человеку — полтора. Несмотря на столь юный возраст человек — Лев, Лёва, Лёвушка — проявляя изрядную самостоятельность, в одиночку разгуливал по запущенному фруктовому саду, подбирая падалицу и обследуя тенистые укромные уголки.

В этой связи стоит заметить, что к полутора годам маленький человек уверенно топотал по земле маленькими ножками в жёлтых сандалиях — ещё бы! Ходить, говорить и читать он научился практически одновременно — когда ему было чуть больше года. Ну — читать — это, пожалуй, громко сказано: просто родители, отмечая первый в жизни мальчика День Рождения и не имея возможности в трудные послевоенные годы купить кубики с картинками, подарили ему объёмную азбуку. И, играя с малышом, в шутку назвали ему все изображённые на кубиках буквы. А мальчик запомнил.

Разумеется, кошке не было дела до лингвистических способностей маленького человека: она беззаветно любила его как такового, как Лёвушку, возможно — как своего очень большого котёнка. Эта любовь началась с первого писка младенца, когда после долгих и трудных родов принимавшая их бабушка Льва — дипломированная «повивальная бабка» — выпростала ребёнка из последа и, взяв заморыша, в котором не было и двух килограммов весу, за ножки, энергичным шлепком по попке ввела его в непростой мир людей. А также — зверей, трав, деревьев, звёзд.

Кошка за три дня до этого события тоже стала мамой и, кормя двух своих первых котят, скоро поняла: младенец голоден. Неужели этого не чувствует его мама — огромная безволосая кошка? Или — не кошка? Эти большие существа такие странные — иногда ведут себя как настоящие добропорядочные кошки, а иногда….

…ведь этот маленький человечек настолько слаб, что пищит не громче её котят! И настолько голоден, что пищит напролёт — днём и ночью.

Когда котята подросли, кошка, чувствуя в своих сосцах избыток молока, попробовала тайком подкормить человеческого младенца — увы: для «котёнка», который вдвое больше её самой, молока было явно недостаточно, но маленький человечек, почмокав и высосав несколько капель, всё же уснул. Также как ненадолго засыпал после мучительных усилий извлечь хоть что-то из груди своей настоящей мамы — не столько наевшись, сколько обманув голод. Да, большой человеческий котёнок умирал от голода, и кошка недоумевала, почему ему не дадут вкуснейшего коровьего молока, которое щедро плескали в мисочку ей и её подросшим котятам? Нет, всё-таки его мама — не настоящая кошка, иначе бы сообразила, что если не хватает своего молока, за милую душу можно кормить коровьим.

(Вообще-то — не столько мама, сколько бабушка. Будучи акушеркой старой школы, она являлась ярой поборницей грудного вскармливания, а поскольку младенец, помучавшись у пустых сосцов, всё-таки ненадолго засыпал, то последовательница Руссо решила, что молоко у её дочери есть, но ребёнок его почему-то не усваивает — и малыша лечили. И он медленно умирал от голода. И, кто знает — если бы не кошка…)

По счастью, странные большие существа вовремя — правда, едва ли не за несколько дней до фатального исхода — одумались и накормили ребёнка коровьим молоком. «Нет, всё-таки они не совсем безнадёжны, — подумала кошка, — имеют зачатки разума».

Сытый младенец сразу крепко уснул и с тех пор больше не голодал. И перестал плакать, став удивительно спокойным, быстро растущим и крепким мальчиком — на радость маме, папе, бабушке и, конечно, кошке. Которая, освободившись от несвойственных ей обязанностей, с ещё большим удовольствием забиралась в колыбельку к своему «молочному сыну». Безумно любя этого «большого котёнка» и чувствуя его ответную любовь.

Когда малышу исполнилось полгода, на него свалилась новая напасть: малярия — с ознобом и жаром. И кошка чувствовала, что во время озноба она должна лежать рядом с трясущимся Лёвушкой, а когда холод сменялся жаром — уходить. И малыш привязался к ней ещё больше — прижимая к бьющемуся в ознобе тельцу своего тёплого, мелодично мурлыкающего «ангела-хранителя».

К счастью, в отличие от голода, малярию можно было лечить лекарствами, и мальчика, за неимением хины, лечили акрихином — от которого, кроме звона в ушах, лицо ребёнка приобрело желтушный оттенок, что, впрочем, не мешало Лёвушке расти любознательным, непоседливым сорванцом: едва научившись ходить, он целые дни проводил в саду — благо, стояло чудесное крымское лето. Конечно, в этих прогулках мальчика постоянно сопровождали бабушка и кошка, но бабушка была рассеянная, а у кошки росли новые котята, так что к сентябрю своего второго года жизни юному исследователю всё чаще удавалось оставаться в одиночестве, знакомясь с самыми запущенными уголками сада. И в начале октября общительный мальчик нашёл себе нового друга — змею.

Здесь следует оговориться: на самом деле не Лев нашёл змею, а змея — непоседу-Лёвушку. Ибо, имея миссию, она всю вторую половину лета внимательно следила за мальчиком, надеясь застать его в одиночестве — без бабушки и кошки. Особенно — кошки, которая в отношении змеи была настроена крайне враждебно, почему-то считая, что её котят не уносит угрюмый сосед Лёвушкиных родителей, а пожирает эта безногая противная тварь.

В первую встречу, чтобы не испугать мальчика, затаившаяся под терновым кустом змея будто бы нехотя далась ему в руки, и как ей ни требовалось коснуться раздвоенным язычком рта и ушей маленького человека, не стала этого делать — ограничившись нежным шипением да ласковым поглаживанием его крохотных ладоней своей треугольной плоской головкой.

В следующее свидание и змея, и мальчик были куда смелее: забравшись по маленькой руке, змея позволила себе коснуться шейки и щеки ребёнка, и он в ответ на эту щекочущую ласку заливисто рассмеялся.

При третьей встрече змея почувствовала: пора — Лёвушка её нисколько не боится, и она может исполнить свою миссия. Конечно, в действительности змея ничего этого не думала — её крохотный мозг в нашем человеческом понимании не умел думать — змея знала: ей необходимо несколько раз коснуться рта и ушей Лёвушки своим раздвоенным язычком. И мальчик, услышав «музыку сфер», обретёт неземную мудрость. Опять-таки: ни о какой «музыке сфер» змея ведать не ведала, но она являлась проводником того Высшего Разума, который существовал задолго до Человека и который передавался Людям через всех, обитающих на Земле, Живых Существ. Особенно — через Змей.

В этот раз уже ничуть не боящийся змеи юный Лев с удовольствием позволил посланнице нездешних сил целовать себя в губы, уши, глаза, лоб, щёки. Нет, он ещё не вкусил таящегося в змеиных поцелуях сокровенного знания — чтобы мальчик мог услышать «музыку сфер», должно было пройти время, а главное: требовался повторный сеанс.

Впервые почуяв исходящий от своего любимца запах Врага, кошка испуганно насторожилась: неужели мерзкая безногая тварь хочет сожрать её приёмного «котёнка»? Но — как? Ведь он же такой большой…

Почуяв этот запах вторично, кошка возревновала: неужели её питомец сдружился с отвратительной гадиной? И греет её на своей груди? Нет, этому безрассудству необходимо положить конец! Как бы ни была опасна схватка со змеёй, но ради спасения своего самого любимого «котёнка» она обязана покончить с подлой, лукавой тварью!

И всё-таки, отправляясь на четвёртое свидание со змеёй, человек чуть было не ускользнул от кошки: то ли сам по себе, то ли по наущению Врага Лёвушка в этот раз встретился с ней не в укромном уголке под кустом терновника, а посреди сада — под старой яблоней. Однако в последний момент кошка что-то заподозрила и, прокравшись за мальчиком, увидела, как он нагнулся навстречу высунувшейся из сухой травы змеиной головке.

Молнией взлететь по корявому стволу, броситься с низкой ветки и вонзить зубы в затылок противника было для кошки делом одного мгновения. Причём, так ловко, будто она не кошка, а мангуст — змея умерла сразу, не успев телепатировать кошке, что она не враг, а друг мальчика. Впрочем, если бы даже успела — это бы не остановило, а скорее раззадорило ревнивую кошку.

Лишившись нового друга, Лёвушка немного поплакал, но скоро утешился: кто же не прощает старым друзьям их маленькие слабости? Довольная победой кошка мурлыкала и тёрлась мордочкой о лицо и плечи сидящего на корточках мальчика-котёнка. Бездыханная посланница нездешних сил чёрной лентой растянулась под старой яблоней — второго решающего сеанса ретрансляции, увы, не состоялось.

Мир врывался в него. Разливом запахов, зёрнами света, шевеленьем тепла, пунктирами боли — врывался, разламывая спасительную уютность долгого (без сновидений) сна. Вообще-то, Лев Иванович Окаёмов пил не сказать, чтобы очень часто, но регулярно — каждое полнолуние. И ведь понимал: после полста — не стоит, но… безобразье земного мира! Его неустроенность, противоречивость, мучительная сложность людских взаимоотношений — без алкоголя невыносимо!

Конечно, с возрастом былая острота переживаний значительно притупилась, и алкоголь Льву Ивановичу требовался много реже чем в «пьяное» — между двадцатью пятью и тридцатью пятью годами — десятилетие, но всё ещё требовался: как минимум — раз в полнолуние. Разумеется, это не прежние, приуроченные к каждой из четырёх фаз ночного светила, губительные двухдневные пьянки, но и пятьдесят лет тоже — не двадцать пять.

Не открывая глаз, Окаёмов нашарил на стоящем слева от изголовья журнальном столике початую бутылку пива, сделал пару глотков и едва не выплюнул: тьфу! — тёплое, выдохшееся, прокисшее! — моча, а не пиво! Увы, до холодильника Льву Ивановичу пришлось сделать не менее десяти шагов — по счастью, не зря: запотевшая бутылка «Жигулёвского» вознаградила его за это сверхчеловеческое усилие. После нескольких крупных глотков разрозненные зёрна света слились наконец-то в сплошной поток, погасли мутные радуги, и только пунктиры боли по-прежнему не унимались — до краёв наполняя голову морзянкой сумасшедшего телеграфиста:… - …, SOS, SOS — отравленный мозг, как всегда в таких случаях, умолял о помощи: «К чёрту пиво! Сорокаградусного бальзама — хотя бы рюмочку?»

Не слишком склонный потакать всем прихотям своевольничающего мозга, Лев Иванович тем не менее относился с пониманием к его законным требованиям, а посему, вернувшись в комнату, — не одеваясь, в одних трусах — присел к столу и, не будучи в состоянии набить трубку золотистым турецким табаком, закурил вонючую «Приму». (Вонючую не для Окаёмова: от двадцати двух и до сорока трёх, до того, как очередной поворот российской истории начисто смёл с прилавков все виды «народного» курева и Льву Ивановичу волей-неволей пришлось освоить трубку, «Прима» являлась его постоянной спутницей — для окружающих, которые в своём большинстве не одобряли плебейского пристрастия Окаёмова к дешёвым отечественным сигаретам.)

Затянувшись и сделав пару глотков, Лев Иванович занялся решением весьма непростой задачи: брать чекушку или сегодня он обойдётся пивом? (Пусть глумливо ухмыльнутся трезвенники: как же, уравнение с пятью неизвестными! — пьющие знают: грамотно опохмелиться — это вам не из коровьего копытца воды испить! Это сойтись в рукопашной схватке с самим Зелёным Змием!)

По счастью, не спеша выпитая бутылка холодного «Жигулёвского» упростила выбор: сегодня никакой чекушки! Два литра пива — и баста! В крайнем случае — три! Или, как прежде, думаешь?! За первой чекушкой — вторая… третья… и… похмелье плавно перетечёт в классическую двухдневную пьянку?! Как «в оные лета»? Оно, конечно, если подряд два дня — опохмеляться после не требуется… таким уж ты уродился, сволочь… но… полвека — это тебе не двадцать пять! И даже не тридцать! А ну как после беспробудной двухдневной пьянки тебе вообще никогда уже не потребуется опохмеляться? Что? На Земле ещё завершил не всё? Раньше времени в Рай не хочешь? То-то же, пьянь несчастная!

Суровый внутренний голос в союзе с полулитром холодного «Жигулёвского» наставил-таки Льва Ивановича на верный путь: не без труда одевшись, он спустился во двор и, перейдя улицу, в маленьком магазинчике «затарился» лишь пятью бутылками пива — да, зачем же скрывать, взгляд Окаёмова скользнул по полкам с куда более соблазнительными напитками, но внутренний голос строго одёрнул: ни, ни! Пиво — и ничего кроме!

Поскольку в этом ближайшем торговом заведении чести попасть в холодильник удостаивалось только крепкое дорогое пиво, а «Жигулёвское» пренебрежительно содержалось в ящиках, то Окаёмову пришлось взять бутылку «Балтики» — что, имея ввиду её двусмысленные восемь градусов, представляло некоторую угрозу для предстоящего рискованного балансирования на границе «меж трезвостью и опьяненьем», ну да, как говорится, где наша не пропадала! В конце концов, «Балтика» только одна, а четыре других бутылки — надёжное «Жигулёвское»! Проверенное десятилетиями! Лучшее пиво России!

(Из сказанного не следует делать поспешных выводов, что Лев Иванович являлся «квасным» или, если угодно, «пивным» патриотом — отнюдь нет. И за чешским, и за немецким пивом — равно как и за английским элем — он признавал их несомненные (и очень значительные!) достоинства, но вот относительно тьмы явившихся в последнее десятилетие доморощенных «новоделов» был настроен весьма скептически: до «Жигулёвского» им всем, как от земли до неба! А то, что они беззастенчиво хвастаются процентами спирта — так ведь «Ёрш» он и есть «Ёрш»! Напиток для завязавших алкоголиков!)