Читаем Квадруполь онлайн бесплатно

Пролог.

Мистер Гольдман на Вайкики.

Мистер Гольдман любил купаться в море. Проведенная в Сибири юность и воспоминания о Сочи, куда его несколько раз возили в отпуск родители, породили в нем устойчивую тягу к надежной соленой воде. Отчасти в результате физико-математического образования, а отчасти для развлечения, мистер Гольдман все в жизни шутливо классифицировал; в этом контексте удовольствие от погружения в обволакивающую водную среду значилось у него в числе десяти основных удовольствий жизни. Другими в списке были: крепкий кофе с сигаретой, чесание спины китайской палочкой, решение головоломной задачки по математике, слушание “правильной” музыки в нужное время, и, конечно же, холодное пиво (любимым было мексиканское Modelo Negro) в жаркий день или после перепоя накануне. К той же категории относились женщины, но заносить этот вид удовольствия в список мистеру Гольдману было неудобно: феномен был сложнее и содержал “психологию”. В той далекой пьяной и прекрасной студенческой молодости, где его все звали Димкой, доступ к перечисленным удовольствиям был ограничен, поэтому классификация выглядела иной. Тогда доминировало состояние блаженной свободы, достигаемой приемом алкоголя, преимущественно в форме помойного качества водки.

Дмитрий Гольдман, один из директоров недавно успешно проданной компании по производству дешевых солнечных панелей, вышел на просторную лоджию своего номера в отеле Хилтон – Вайкики, Гонолула, Гавайи, плюхнулся в раскидистое полотняное кресло и тупо уставился в океанскую панораму. Его спутница Наташа заканчивала утренний туалет, напевая что-то в неправдоподобно чистой и ароматной ванной комнате, более похожей на греческий зал Эрмитажа, чем на помещение для ухода за телом. Дальнейший маршрут пары предполагал неторопливый обильный завтрак в нижнем холле отеля со столиками между малахитовыми колоннами и выход на оранжево-пятнистый пляж, предназначенный исключительно для обитателей отеля.

Неделя на Вайкики утомила мистера Гольдмана. Купание было прекрасно, все остальное тоже, но привычки бездумного отдыха за всю свою тридцатипятилетнюю жизнь он не выработал, а от непрерывных рассказов красавицы Наташи о нелегких судьбах ее многочисленных московских подруг и обсуждений последних веяний в женской обувной моде давно тошнило. Поначалу он сопровождал ее в послеполуденных набегах на гигантские “шикарные” Гонолульские универмаги, получая удовольствие от плотоядных взглядов загорелых самцов на его спутницу, но постепенно стал отпускать одну, отдыхая от бессмысленного треска, сопровождающего все появления и передвижения женщины. Московская “дама полусвета” Наташа была логическим атрибутом его новой жизни.

Димка не умел быть богатым. Свалившиеся на него миллионы скорее угнетали чем радовали. Необходимая в его положении возня вокруг покупки и обустройства надлежаще большого, надлежаще расположенного и не менее надлежаще обставленного дома, бесконечные приглашения в “клубы”, “гольфы”, нескончаемое жужжание теле – и обычных – маркетеров раздражали неимоверно, а заводить наверняка лживого и угодливого помощника (еще, боже упаси, из числа бывших соотечественников) звучало для него, привыкшего все делать самостоятельно, абсолютно нелепой затеей. В общем, в жизни директора Гольдмана все было, как говорил когда-то Димкин несчастный гениальный друг и коллега Ричард, “сытно, но скучно”. И можно добавить – хлопотно, причем характер хлопот был ему в высшей степени не симпатичен.

На фоне достигнутого благоденствия все чаще привязывались к Димке воспоминания о “квадруполе”, об удивительном трагическом развале их союза, казавшегося таким монолитным, таким надежным, развале, которого никто из них не мог предвидеть даже в самом страшном сне… .Как же так получилось, друзья мои? Как мог я, повидимому наименее одаренный из всех, легковесный шалопай и пьяница Димка, ваш преданный помощник и поклонник, считающий вас полубогами, счастливый от одного только сознания быть в одной команде с вами… .как вышло так, что я выжил, преуспел и сижу на этом очищенном до тошноты пляже, попивая коньячок и поглаживая эту гладкую и вполне терпимую, пока молчит, женщину, хоть все это мне не очень нужно… .а вы, талантливые друзья мои, потерпели крах, сгорели, потеряли вашу науку, ваших женщин, ваши надежды, будущее, вашу жизнь… ? Как это могло случиться… .? Мистер Гольдман хлебнул коньяка, икнул и пошел плескаться в сине-зеленой воде великого океана.

Глава 1.

Юджин.

Он учился на физическом факультете недавно открытого, но уже знаменитого университета, каждый день радуясь быть в числе “избранных” и одновременно удивляясь малому своему интересу к основному предмету. Копаясь в себе видел, что математика ему нравится больше и удается лучше, сильнее же всего тянуло к музыке. Абстрактный, далекий от реального мира язык символов – и нот (в сущности тоже символов) – был ближе, интереснее, чем физические эксперименты с движущимися проволочками и отклоняющимися стрелками.

Впрочем возиться с дифференциальными уравнениями было тоже круто; позже он понял, что благодарить за это надо гениев физики, начиная с великого Исаака, которые заключили описание явлений в строгую элегантную математическую форму. Звали его Евгений, и тогда он еще не знал, что через каких-нибудь восемь лет он будет Юджином Новицким, востребованным программистом, совладельцем и президентом американской компании. Будем называть его Юджином и мы.

Он вообще не очень много знал о себе, но видел, что друзья его любят, девушки поглядывают, хохочут над его шутками и восхищаются игрой на фортепьяно, которую он с удовольствием демонстрировал при любом удобном случае. На третьем курсе Юджин, практически забросив занятия физикой, полностью посвятил себя огромному черному роялю – гордости местного Дома Ученых, по десять часов в день отрабатывая прекрасные пассажи одного из концертов Бетховена. Через несколько месяцев, не веря в происходящее, он сыграл выученный в муках концерт великого глухого вместе с самодеятельным, но не вполне безнадежным, оркестром и заслужил аплодисменты, которых он в своей эйфории даже не услышал. Дальнейшие события того дня возвращались к нему во снах и наяву еще много лет спустя.

Настоящих (он не совсем понимал, что этот термин, собственно, означает) близких друзей у него не образовалось, но крутились вокруг симпатичные ребята, с которыми было по-разному хорошо: с одними – поговорить об учебе и препах, с другими – пофилософствовать о науке и музыке (никто не понимал ее так как он), с третьими выпить, побалагурить и поприставать к девушкам с соседних факультетов. В числе последних значился невысокий, плотненький, кудрявый студент, Дмитрий Гольдман, которого все звали Димкой по причине его веселого нрава, неистощимой способности острить и пристрастия к алкогольным посиделкам. К тому же Димка знал немного более трех аккордов на “семиструнке”, и всегда охотно, не имея голоса, но с энтузиазмом, исполнял популярные бардовские песни при полном одобрении компании.

Среди более серьезных приятелей выделялся внешне строгий, высокий и тонкий Ричард, сокращенно Рич – один из лучших студентов на курсе, “корифей”, непрерывно занятый решением задач следующего уровня. Очевидно, по контрасту с миром квантовых объектов, в который Рич был погружен большую часть времени, в оставшиеся часы его тянуло к более простой “человеческой” атмосфере, бездумному смеху, музыке, по-студенчески накрытому столу с гранеными стаканами и бумажными тарелками, другими словами – к Юджину и Димке.

Рич делил комнатку в общежитии еще с одним “избранным”, Саймоном Белкиным, коротко – Саем, личность которого для многих была загадкой по причине его немногословности и странной способности неожиданно отключаться от внешнего мира и надолго уходить в себя, производя при этом замысловатые движения руками и головой. Впрочем, общества Юджина, Ричарда и Димки он вовсе не избегал, покорно следуя за своим соседом по комнате в направлении посиделок, где обычно присутствовал отрешенно улыбаясь и украшая приятельский треп редкими, но, как правило, удачными и подходящими репликами.

Однажды, например, когда Юджин и Димка, уже порядком “воспарившие” после энного количества полу-стаканов, со смехом обсуждали нелогичные до полной необъяснимости действия очередной Юджиновской пассии, отрешенно улыбающийся Сай неожиданно вклинился в диспут и сказал что-то вроде того, что “женщину легче поменять, чем понять”, и это было очень кстати и очень по делу. (Уместно добавить, что вскоре после того диспута Юджин-таки расстался со своей подругой и завел новую.)

Продолжая эту тему, нельзя не отметить удивительную способность Саймона притягивать к себе женщин, не прикладывая к этому, будто бы не очень интересному для него занятию, никаких видимых усилий. Студентки просто липли к нему, провожали его в общежитие, тянулись целоваться и совершенно бескорыстно предлагали себя. Оно, конечно, конкурировать с блестящим красавцем Юджином ему было не под силу, но “такое” Свю и в голову не приходило. Необыкновенная магнетическая сила этого невысокого юноши с отрешенным простоватым, хоть и неглупым, лицом позволяла ему полностью обходить “схему Юджина”, которая предполагала ухаживание, шутки, комплименты, цветы и танцы – в общем, стандартный набор ловеласов.

Под впечатлением истории с красавицей Светой, послужившей явной и безжалостной иллюстрацией упомянутого “магнетизма”, Юджин стал избегать контактов с девушками в присутствии Саймона. История была такова. На предпоследнем курсе, в период напряженной подготовки побега из окончательно опостылевшей зоны физических постулатов в сторону манящего царства музыки, случилось Юджину в своей комнате (ему удалось получить “отдельную”, что в условиях общежития было совсем не просто; но он умел добиваться своего) развлекать и охмурять нескольких симпатичных биологинь, в каковом благородном деле ему ассистировали Сай и Димка.

Лучшей из девчонок была, несомненно, Света П., вполне сформировавшаяся шатенка с копной вьющихся рыжеватых волос и слегка раскосыми загадочными глазами. Юджин, как это с ним происходило в подобных ситуациях, был в ударе: острил, произносил тосты, вместе с Димкой импровизировал на темы популярных песенок, артистично брякая на стареньком пианино, которое он некогда выторговал у старого пьянчуги за несколько бутылок зелья; уделял внимание всем дамам однородно, зная, что “так надо”, чтобы привлечь лучшую. Саймон, напротив, особой активности не проявлял, несколько раз, по обыкновению, впадал в свое отрешенное состояние и смущенно улыбался, не догоняя шуток Димки и Юджина.

В целом вечеринка удалась, захмелевший Димка прилег отдохнуть на диванчик, а оставшиеся члены мужской группы пошли провожать девушек. Юджин со Светой под ручку возглавлял процессию, внимательно оберегая даму от ухабов и рытвин, а молчаливый Саймон покорно шел с двумя подружками, безнадежно пытавшимися оживить его своими игривыми вопросами, быстрыми взглядами и многозначительными смешками. Не преуспев в этом деле, подружки весело попрощались с мальчиками у входа в общежитие, поцеловали каждого из них в щечку, бросили ревнивый взгляд в сторону Светы, которую задерживала требовательная рука Юджина, и исчезли. Вслед за ними, как того требовал дружеский протокол, начал откланиваться и Сай, но был остановлен недвусмысленным жестом Светы, шептавшей что-то Юджину на ушко.

Прослушав сообщение девушки Юджин как-то неловко выпрямился, несколько мгновений постоял в оцепенении, недоверчиво глядя в улыбающееся лицо красавицы, затем криво усмехнулся, так же неловко развернулся и стал уходить, забыв попрощаться. Дома он разбудил и выгнал храпящего Димку, глотнул водки из недопитой бутылки, не раздеваясь бухнулся с сигаретой во рту в свою студенческую койку поверх одеяла и уставился в потолок. По сведениям Рича, которого Юджин, ненавидя самого себя, допрашивал на следующий день, Сай пришел под утро, серьезный и сосредоточенный как всегда, что-то занес в свою толстую секретную тетрадь (которую никому не давал и держал под подушкой), долго принимал душ, потом лег и проспал в тот день все занятия. Несколько раз после этого Сай исчезал вечерами, возвращаясь обычно к ночи и уклоняясь от наводящих вопросов соседа по комнате; а потом исчезать перестал. Свой урок Юджин выучил, но полученная той ночью царапина к его удивлению заживала медленно и только что “зарубцевалась”, не пройдя полностью даже с годами.

Последний год на факультете прошел в бесконечных мотаниях между универом и консерваторией, между институтской лабораторией, где он с отвращением завершал эксперимент для дипломной работы (вычислительная часть исследования была, впрочем, вполне приемлемой), и вразнобой звучащими Бахом и Моцартом коридорами музыкального святилища. Его много прослушивали, пытаясь определить подходящую форму образования для этого, несомненно талантливого, но не прошедшего стандартного учебного “маршрута”, паренька, и в конечном итоге зачислили на вечернее отделение фортепианного факультета сроком на два года и возможностью перевестись на дневное по результатам экзаменов.

Слухи о молодом физике, пожелавшем быть пианистом, прокатились по консерватории, сопровождаясь вполне естественным и вполне жгучим интересом доминирующей на факультете женской группы к симпатичному претенденту. Юджин с радостью предвкушал открытие нового романтического фронта, казавшегося более живым и многообещающим. Что ни говори, а “пианистка” звучало лучше, чем “химица” или “биологиня” (черт бы ее побрал, эту Светку!), да и носители музыкальной профессии выглядели лучше в массе своей.

Не следует думать, что затеянное Юджином предприятие протекало гладко и безмятежно: сомнения были, и серьезные. Временами они выдергивали его из блаженных грез о роскошных концертных залах и толпах восторженных поклонниц и переключали в близкое к панике состояние, сопровождаемое желанием закрыть “проект” немедленно. Пугали, в основном, чисто практические препятствия, например: как быть с необходимостью последипломной 3-х годичной отработки по специальности? Где и на что жить в ближайшие годы (отец Юджина в преддверии завершения своего вдовства и новой женитьбы дал ему совершенно определенно понять, что денег “на музыку” не даст)? Главное: что делать, если музыкальное поприще не удастся, куда идти, кем работать? Размышляя обо всем этом, он решил так: пробъемся! И начал действовать.