Читаем Крупным планом онлайн бесплатно

17 апреля. Петербург. Мама позвонила утром.

Я только что вернулся с пробежки и ещё не успел раздеться. Взял трубку.

— Сынок, здравствуй! Как твоё здоровье?

— Спасибо, мама, здоров. А твоё?

— Как тебе сказать? К нам вчерашней ночью моя смерть приходила. Звонила в наш звонок, стучала в дверь. Настойчиво так, но мы не открыли.

— Не может быть.

— Правда, сынок. Видит, что мы ей двери не открываем, стала в окно барабанить. Так напористо, долго. И пропала. Утром я вышла на двор, снежок ночью выпал, а на нём — следы, узкие такие, женские, без каблука.

Мама не впервые заговаривала о смерти. Но раньше слово «смерть» не произносила. Говорила, загостилась у нас, «пора домой, где мои мама, папа, брат, сёстры». Но ни разу не произнесла: «смерть». Надо как-то успокаивать, разубеждать.

— Между прочим, твоя сестра Надежда Николаевна старше тебя на четыре года, но меньше всего думает о смерти.

— Думает, сынок, ты не знаешь. И просит Бога, чтобы взял. Ей ведь скоро девяносто четыре. Но, видно, Богу некогда.

— Кстати, как её здоровье?

— Горюет, бедная. Всё у неё болит, ходить не может. И невестка обижает, и сыну не до неё. Одно остаётся — ждать главной лекарши. Плохо быть старым, сынок, береги себя.

— Да, мам, спасибо за совет. Если моя сестра дома, пускай возьмёт трубку, — попросил я и тут же услышал Валечкин голос:

— Ты знаешь, никогда она не была такой взбудораженной. Только и разговоров, что о смерти. Прямо не знаю. И шутить пыталась, и разубеждать её — не действует. Может, ты поговоришь, тебя она больше послушает?

— Вам действительно кто-то ночью звонил?

— Нет, конечно. И утром, когда я на работу уходила, мама спала. А вечером, когда вернулась, она мне, со всем своим темпераментом, — о смерти.

— Ладно, поговорю, но пока ещё не знаю о чём. Как твои дела?

— Работаю. С мужем никаких отношений, хотя и живем вместе. Сын грубит и плохо учится. Правда, в школу ходит, не пропускает.

— Пусть ходит. Только бы не сидел без дела. В бездеятельном состоянии и до настоящей отсидки недалеко. Передай ему и Мише привет и дай маму.

Никакой ясности, о чём говорить с мамой, у меня ещё не было. Не она первая и не последняя, кто в её состоянии говорит о смерти. Разубеждать? Обещать, что она будет жить долго и счастливо? А если пойти от иного, от самой смерти? И если уж смерть явилась, станет ли она дожидаться, когда ей откроют?..

— Сынок, ты слышишь меня? Это снова я. Всю вчерашнюю ночь и нынешнюю заснуть не могла. Всё ждала, что она опять придет и будет барабанить.

— Прости, мама, но, мне кажется, ты заблуждаешься. Эта юная потаскушка ещё никогда и никого не обделила своим вниманием. И не обделит. Рано или поздно придёт к каждому.

— Думаешь, юная?

— Просто убеждён, хотя и не видел её.

— Тогда зачем её рисуют безносой старухой? Да ещё с косой!

— Из-за отсутствия воображения. Сама посуди, может ли дряхлая, к тому же безносая, старуха, какой изображают её художники, заниматься столь непосильной для неё работой? Сколько же народу ей надо посетить! И в нашей Беларуси, и в России, и на Украине! А там еще Франция, Англия, Америка, Австралия… Нет, мама, старухе не справиться. Здесь нужна юная вертихвостка, тогда другое дело. А ещё некоторые особо продвинутые учёные доказывают, что смерть не женщина, а мужчина.

— Ты что-то не то говоришь, надо подумать.

— Просто у нас тобой никогда не заходил такой разговор.

— По-твоему, теперь надо ждать юную красавицу?

— Ну, все-таки лучше, чем безносую старуху. Только я бы советовал никого не ждать. И никого не бояться. Смерть, если придет, не будет звонить, не будет стучать ни в дверь, ни в окно. Она пройдёт сквозь потолок и скажет: «Всё, голубушка, я за тобой».

Какое-то время я не слышал в трубке голоса мамы, только её прерывистое дыхание. Как видно, пыталась перестроиться на новое для неё понимание, а заодно и отличное от прежнего видение человеческого ухода. И вдруг, неожиданно для меня:

— Нет, сынок, пускай лучше старуха. А то жалко молоденькую, если она занимается таким некрасивым делом.

— Конечно, жалко. Однако здесь ничего не исправить. Будем жить, как жили.

Она помолчала, и последнее слово, которое она произнесла в нашем разговоре,

было:

— Спасибо…

22 апреля. Сегодня мне — 64 года. Ночью приснилось, будто я приехал в Таллин. Я и раньше бывал в этом городе — чистый, маленький, словно игрушечный. А тут выхожу из вагона, иду по вокзалу, потом начинаются какие-то заборы, заборы, и, в конце их, слышу музыку. Ещё несколько шагов, и передо мной живописная картинка — полнотелый мужчина играет на аккордеоне и поёт, а ему подпевают трое или четверо таких же упитанных мужчин. Поют по-русски, и мне как будто хорошо известна их песня:

В той маленькой деревушке

Живёт моя милка Анна,

Не любит меня, но знаю,

Полюбит когда-нибудь.

Я лодку себе построю,

И выйду на ней я в море,

И буду всю ночь рыбачить,

А утром вернусь домой.

Продам на базаре рыбу

И милке куплю колечко,

На палец я ей надену,

И станет она женой.

И будем мы жить счастливо,

У нас народятся дети,

За ними пойдут и внуки,

И радость войдёт в наш дом.

В той маленькой деревушке

Живёт моя милка Анна,

Не любит меня, но знаю

Полюбит когда-нибу-удь.

Выскочил из постели и записал на магнитофон. Жаль, не владею музыкальной грамотой, а то бы и ноты изобразил. Позвал жену, дал ей послушать. Она сказала, что ей знакома эта песня.

— Нет такой песни! — рассмеялся я. — Она мне во сне приснилась, представляешь! Всякие сновидения приходили раньше, но впервые — песня. К чему бы это?

— Наверное, к переменам, — пожала она плечами.

День рождения отмечал с женой. В подарок от неё получил маленький изящный фотоаппарат «Олимпус», хотя у меня есть два фотоаппапарата — «Смена» и «Компакт». Но Галина решила, что они «морально» устарели и негоже пользоваться ими. Хотя можно ли считать устаревшей вещь, если она действует безотказно?

Недели через две после разговора с мамой я сам позвонил в Минск. Сестра благодарила меня. Сказала, что после нашей беседы по телефону маму будто подменили — она теперь не заговаривает о смерти. И напомнила, что 8-го мая нашей маме исполняется девяносто лет.

— Приедем, — сказал я.

7 мая. Минск. На девяностолетие мамы я приехал из Петербурга. Жена — из Чернигова, где гостила у своего брата, отставного полковника Евгения Фёдоровича Захваткина. Дочка с мужем — из Москвы.

Встречал нас муж моей младшей сестры Валентины — плотный, коренастый Миша Кирильчик. Сперва он встретил меня, потом мы с ним — Галину, а напоследок — Ольгу и Сашу.

Миша, обычно разговорчивый, молчит, загадочно улыбается в чёрные густые усы. Будто что-то знает и не говорит. Пока ждали наших москвичей, Миша не проронил ни слова. Даже когда показывал нам с Галиной новенький, недавно возведённый железнодорожный вокзал, только и буркнул, что подобного вокзала нет во всей Европе.

— В Восточной? — уточнил я, чтобы хоть как-то его разговорить.

— Во всей, — сказал он. И больше ни звука.

— Миша, не томи, выкладывай, что случилось, — весёлым, но и приказным тоном потребовал я.

— Ничего особенного, живём.

Встретили молодых — стройные, просто, элегантно одеты: дочка в строгом тёмном костюме, Саша — в чёрных брюках и светлом пиджаке, надетом на белоголубую полосатую рубашку. Иногда мне кажется, что он похож на молодого Алексея Баталова.

— Как доехали? — спросила Галина.

— Отлично! — ответили оба. Дочка добавила: — Даже не думала, что Минск так близко от Москвы.

Миша повёл нас по подземному переходу, но в противоположную сторону от метро. Вышли на улицу Дружную. Здесь кольцо многих автобусных маршрутов. Вот и наш, 81-й. Но Миша ведёт дальше. Подходит к белому фольксвагену, открывает багажник.

Мы в недоумении.

— Твоя? — спросил я.

— А то!

Саша и Ольга переглянулись. Они тоже хотят машину.

— Почём нынче такие? — спросил я, усаживаясь на переднее сиденье.

— А как ты думаешь?

— Ну, тысяч пять-шесть америкашек.

— Семьсот баксов!

— Ты что?!

— И ни копейки больше. Дохлик, конечно, четырнадцать годков, но функцию свою выполняет.

— А права? Когда же ты успел выучиться?

— Права были.

— Да, Миша, ты нас удивил, — сказала Галина. — Есть такие мужчины: вроде бы простые с виду, вроде бы всё нам про них известно, и вдруг случайно узнаёшь, что и водительские права у них, и офицерское звание. И не какой-нибудь там лейтенант или капитан, а майор или даже полковник. Ты, случайно, не офицер?

— Нет, хотя после армии служил в милиции.

— И почему не остался?

— Потому что скоро понял: не моё. Не могу я, как собака, жить и действовать по команде. Я — вольный птах, мне подавай свободу.

Мы знали, что в своё время, ещё до армии, он окончил техническое училище, где получил профессию газового оператора. И теперь занимался крайне полезным делом — установкой и ремонтом бытовых газовых плит.

Когда тронулись, я сказал Саше и Ольге, что им тоже нужно купить машину. Именно здесь, в Минске, где они значительно дешевле, чем в Москве и даже в Питере.

— Дешевле не получится, — сказал Саша. — Немалые деньги нужны, чтобы её растаможить. То самое и выйдет.

— Саша прав, — сказал Миша. — У нас граница с Западом, потому дешевле… Куда едем?

Я сказал, что молодым нужно показать город, поэтому вперед, по проспекту Скорины. Я буду путеводителем.

«Малая Родина»?.. Если Родина — мать, как же она может быть малой?

Раннее утро субботнего дня. Проезжая часть и тротуары ещё не просохли от ночного дождя. Машин и пешеходов немного, и, наверное, поэтому особенно бросается в глаза, сколь чисты и ухоженны улицы и площади майского Минска.

Выехали на Московскую улицу. Указывая на массивное многоэтажное здание института культуры, сказал, что оно стоит на том месте, где прежде находился мой дом. В него меня привезли новорожденного.

По длинному путепроводу над железной дорогой выезжаем на площадь Ленина. Массивное, строгое до лапидарности здание Дома правительства. Перед ним — черный памятник вождю, где он стоит, положив обе руки на барьер, который словно не пускает его шагнуть на площадь. Слева — педагогический университет имени Максима Танка. Раньше он носил имя А.М. Горького. Это неправильное название. А.М. Горького не было, был А.М. Пешков, а М. Горький — писательский псевдоним.

Справа — здание Белорусского госуниверситета. Если войти под арку, отделяющую его от горисполкома, будет ещё один университет — медицинский. Впереди, справа, на улице Свердлова — бывший институт народного хозяйства, сейчас тоже университет. Слева — величественный Красный костел. Действующий. В советские времена в нём работал польский театр, потом был Дом кино, а потом хранились декорации киностудии «Беларусьфильм». Чуть дальше — гостиница «Минск». Когда-то я, будучи учащимся индустриального техникума, проходил практику на её строительстве — таскал раствор и кирпичи. Справа, на углу проспекта и улицы Володарского — Главпочтамт. Слева, чуть в отдалении, тюрьма. Сюда в юности я приносил передачи своему другу Валику… Слева, на углу проспекта и улицы Урицкого — дом с колоннами и без опознавательной вывески — здание КГБ. Справа, на Комсомольской улице — памятник Дзержинскому, родившемуся неподалеку от Минска. Здесь же, рядом, улицы Маркса, Энгельса, Кирова…

— То есть названные в память о людях, которые не имели никакого отношения ни к Минску, ни к Белоруссии? — спросила Галина.

— Конечно, это странно, что сохраняются такие названия, — сказал я. — Беларусь, её жители отличаются особым, народным консерватизмом. Беларусь, наверное, единственная из республик бывшего Советского Союза после Революции не поменяла название ни одного своего города. Минск, Гомель, Брест, Витебск — все остались. И даже малые города, такие как Слуцк, Лида, Заславль, Орша, Марьина Горка и другие, сохранили свои исторические названия. А вот улицы…

— Такое время было, — сказала Ольга. — Революционный подъем, сплошные герои, переворотчики, идеологи…

— Да какие герои Володарский и Урицкий! — вступил в разговор Саша. — Один — средненький газетчик, убитый эсером в Петрограде, второй — руководитель Пе- трочека, убитый юным поэтом Каннегиссером там же.

— Но с какой стати здесь, за тыщу километров от Питера, называть одну из центральных улиц его именем? — спросила Галина. — Это при том, что в Питере уже нет Кировского моста, есть Троицкий, нет оперного театра имени Кирова, есть Мариинский…

— Жаль, не живу в Минске, — сказал я. — Собрал бы массы и повел их требовать переименования. А какие бы дал имена? К примеру, «Улица архитектора Ланг- барда». Это его монументальные здания пощадила война: Дом правительства, Дом офицеров, здание Академии наук, театр оперы и балета. Дал бы героическое название: «Улица генерала Доватора» — это он, белорус, пал смертью храбрых под Москвой, командуя гвардейским корпусом казаков-кавалеристов. В Москве такая улица есть…

— У нас тоже есть, — сказал Миша.

— Хорошо, тогда вот вам не героика, а лирика: «Улица «Слуцких ткачей» — по названию стихотворения классика белорусской поэзии Максима Богдановича, который прожил на свете всего двадцать шесть лет. Дай бог памяти вспомнить:

От нив родных, от милой хаты.

В господский двор (виной краса)

Они, безрадостные, взяты

Ткать золотые пояса.

И тихо долгие годины,

Забыв девические сны,

Свои широкие холстины

На лад персидский ткут они.

А за стеной смеётся поле,

И смотрит небо из окна —

И думы мчатся поневоле

Туда, где расцвела весна,

Где хлеба колосятся всходы,

Синеют мило васильки,

Где серебром катятся воды

Бегущей между гор реки.

Темнеет край зубчатый бора…

И, забываясь, ткёт рука,

Взамен персидского узора,

Родимый образ василька.

— Красиво, — сказала Ольга. — И трогательно.

— Ну да, — сказал я. — Но у какого-то критика я прочитал, что «в своём стихотворении «Слуцкие ткачи» Богданович воспел мастерство слуцких ткачих». Это всё, что он понял, на большее не хватило.

— Кроме героических и лирических, есть исторические названия, — сказал Саша.

— Вот именно! — сказал я. — Мне в какой-то газете довелось прочитать, что этим двум улицам — Володарского и Урицкого — хотели дать имена полоцкого князя Рогволода и его дочери Рогнеды. Не знаю, что остановило.

— Красивые были бы названия, — сказала Галина. — Не только исторические, но и легендарные.

— В том-то и дело! — вспыхнул я. — Уж если Серов назвал свою оперу, которая вошла в русскую музыкальную классику, «Рогнеда», то нам и подавно стоило бы дать её имя одной из улиц. Я даже не представляю себе людей, которые живут на улице Урицкого и не возмущаются её названием. Или просто ходят по ней…

— А улицу Яши Свердлова надо переименовать в магистраль Ивана Сабило, — хмыкнул Миша.

— И не мечтайте, — сказал я. — Белорусские письменники будут против. Они считают, что Иван Сабило провинился перед ними — пишет на русском языке. А как он пишет и о чём, не имеет значения. Равно как не имеет значения и то, что он переводил на русский многих белорусских поэтов и прозаиков. В том числе книгу лирики «Я жить хотел» Валерия Морякова, расстрелянного в 37-м, когда ему было всего 28 лет. И не только перевёл, но и смог издать её в Петербурге.

— Интересно, что все названия в Минске и вся реклама на белорусском и русском языках, пока что никакой латиницы, — отметила Ольга. — Сколько едем — никакой.