Читаем Крик Ворона онлайн бесплатно

«Крик Ворона»

Серия: «Нулевая команда – 2»

Рина Кент

Аннотация:

Она желала смерти. Убийца появился у ее двери.

Элоиза

Жизнь покинула меня, когда погибла моя семья.

Я думала, что тоже хочу умереть, пока смерть не постучалась в мою дверь.

Но вместо того, чтобы убить меня, он вдохнул в меня новую жизнь.

Впервые за все время моего существования мне стало страшно. Потому что, когда у меня отнимут эту жизнь, у меня ничего не останется.

Ворон

У меня есть одно правило: не оставлять следов.

Она скомпрометировала мою личность и должна быть уничтожена.

Так просто, правда?

Даже близко нет.

Когда она встречает смерть с распростертыми объятиями, я не могу нажать на курок.

Нарушение единственного правила не только подвергнет опасности мою жизнь, но и полностью уничтожит ее.

◈ Автор: Рина Кент

◈ Книга: «Крик Ворона»

◈ Серия: «Нулевая команда – 2»

◈ Содержание: 20 глав + 2 эпилога

◈ Переводчик: Александрия

◈ Редактор: Настёна

◈ Обложка: Wolf A.

Переведено для группы «Золочевская Ирина и её друзья»

Внимание!

Текст переведен исключительно с целью ознакомления, не для получения материальной выгоды. Создатели перевода не несут ответственности за его распространение в сети. Любое коммерческое или иное использование, кроме ознакомительного чтения, запрещено.

Приятного прочтения!

Посвящается Каю,

Спасибо, что воплотил мою фантазию в реальность.

Глава 1

Я кое-что знаю об убийствах. Меня похитили и превратили в смертоносное оружие в юности.

Но секретные миссии? Неизвестные цели? Это совсем другое дело.

Я притаился за камнем на обрывистом берегу, крепче сжимая пистолет. Жуткая ночь вступает в свои права, небо темнеет. Серебристый свет луны освещает морскую гладь. Единственный звук – шум волн. Людей нет. Даже не видно бесчисленных туристов, которые заполняют Южную Францию каждое лето.

Мой взгляд падает на наручные часы. Около двух часов ночи. Моя цель должна появиться с минуты на минуту. Единственный признак – она будет в красном. Почему цель появится, как свинья на убой, вот в чем гребаный вопрос. Вот почему я сейчас буду ерзать, как чертов новичок.

Согласие на контракт было гребаной ошибкой. Но я должен был покинуть Англию хотя бы на время. Если я останусь, мои товарищи по «Нулевой команде» и особенно Аид, наш лидер, узнают, что я совершаю нечто совершенно непростительное. Это закончится тем, что меня выследят и разорвут на куски.

Поэтому я схватился за первый же контракт за границей, и вот, блядь, я здесь. В глуши, в ожидании невидимой цели.

Организация «Преисподняя», превратившая меня в ничтожество, принимает анонимные контракты при условии гарантированной оплаты. Аид продал душу дьяволу ради власти и превратил нас в свои пешки, чтобы построить свою гребаную подпольную империю. Похитить нас с улиц было недостаточно, поэтому он прибегнул к другим средствам, чтобы обеспечить нашу преданность.

В затылке запульсировало, и я резко обернулся. Потираю виски и крепче сжимаю пистолет. Пот выступает на моем лице.

Черт.

Это возвращается. Чертова ломка.

Это опасно во время миссии. На самом деле, если цель будет сопротивляться, абстинентный синдром (прим. ломка) будет чертовски смертельным. Я не могу умереть сейчас. Не тогда, когда остальные мои товарищи все еще нуждаются в спасении.

Я сую руку в карман кожаной куртки и достаю коричневую капсулу и иглу. Мои плечи напрягаются, и, хотя голова все еще пульсирует, отвращение становится гораздо более отчетливым.

Наркотик «Омега». Причина нашего гребаного уничтожения. Наша пытка, но и наше спасение.

Двадцать пять с лишним лет назад, когда Аид основал «Преисподнюю», он привлек к работе маленького исследователя-садиста. Доктор Гребаный Джонсон. Целью сумасшедшего доктора было создать лекарство, которое обеспечивало бы не только силу, но и верность.

Аид жаждал власти. Его люди похитили пятьдесят подростков и детей, чтобы те стали подопытными доктора Джонсона.

Один из них – я.

Пятьдесят из нас основали «Нулевую команду». Большинство погибло в первые годы. Двенадцать дожили до совершеннолетия только потому, что наши тела приняли наркотик. А потом, ни с того ни с сего, Дьявол умер около месяца назад. Просто так. В одну минуту он смеялся с нами и поднимал за меня тост с виски, а в следующую минуту уже лежал на земле.

«Нулевая команда» об этом не знает, но я искал отчет о вскрытии. «Омега» разрушила органы Дьявола изнутри, как рак пятой стадии. В отличие от рака, у него не было никаких кровавых симптомов. И уж точно – никакого лечения.

В тот или иной момент все члены «Нулевой команды» закончат так же, как он.

Аид всегда это знал. Поэтому после нас он не дал второму поколению убийц даже понюхать этот наркотик. Ему нужны были живые убийцы.

После смерти Дьявола я начал свою битву с «Омегой». Я отказываюсь умирать, не попытавшись избавить своих товарищей по «Нулевой команде» от этого яда.

Однако симптомы ломки чертовски болезненны и вот-вот проломят мне череп. Если не приму препарат, то стану легкой мишенью.

Я смотрю на гребаную капсулу. Если сделаю хотя бы один укол, то не только уровень моей решимости взлетит до небес, но и я забуду, кто такой, черт возьми, в поисках следующего убийства. У меня нет выбора, блядь. Когда наркотик попадает в мой организм, я превращаюсь в кровожадного робота с единственной целью: убить.

Вот почему мы обычно делаем уколы прямо перед заданием. Те, кто не берет контракты на убийство, не получают дозу «Омеги». «Нулевая команда» заключила множество контрактов, чтобы иметь больше «Омеги». Потому что эта маленькая капсула не только вызывает привыкание, но и не дает нам ни о чем думать. Она все стирает. Наши воспоминания. Наши жизни. Наше соприкосновение с человечеством. Мы стали гребаными роботами, обреченными убивать.

Но больше нет.

Теперь у меня есть гребаный выбор. Я переживу ломку и боль, но не стану снова рабом «Омеги».

Я не умру гребаным ничтожеством, как Дьявол.

Только «Нулевая команда» помнит его – когда мы не одурманены наркотиками. А «Нулевая команда» – под влиянием «Омеги» – чертовы ничтожества.

Я качаю головой и засовываю капсулу и иглу обратно в карман. Голова пульсирует, словно в знак протеста. Я стискиваю зубы. Еще несколько минут, и все пройдет.

Ровно два часа ночи. Мой взгляд блуждает по пустому пляжу. Цели по-прежнему нет. Я уже собрался бежать по пляжу, когда сзади раздается шорох. Мои чувства не так остры, как на «Омеге». Добавьте к этому пульсирующую боль в голове, и я превратился в гребаного калеку. Как будто они это знали.

Я не успеваю повернуться.

Боль пронзает мое плечо. Я зажимаю рану и отшатываюсь назад. Пытаюсь нажать на курок. Пуля не выпускается. Вместо этого я падаю. Темнота сгущается в уголках моих глаз, и я даже не могу поднять голову.

В меня и раньше стреляли, но эта чертова ломка делает все гораздо более чертовски драматично.

Тень нависает надо мной, но мои пальцы даже не в состоянии нажать на курок. Кто-то кричит вдалеке.

Тень выхватывает у меня пистолет. Я пытаюсь вцепиться в его рукав, посмотреть на него, но моя хватка слишком слаба.

Никто, кроме ассасинов «Преисподней» и Аида, не знает о контрактах на убийство. Заказчики не знают, кто выберет контракт. Раз цель не явилась, значит, кто-то подставил меня. Кто-то хочет моей смерти.

Тень отступает. Я слышу искаженные звуки от двух гражданских. Мужчина. Женщина. В их приглушенных французских словах звучит ужас, они говорят о вызове скорой помощи. Полиции.

Черт возьми. Если меня поймают в чужой стране, игра будет окончена.

Я пытаюсь встать. Сбежать...

Гребаная тьма поглощает меня целиком.

Глава 2

Везде пусто.

Дом. Сад. Я.

Я вытаскиваю свое тело из просторной кухни, оставляя суп едва тронутым, и пробираюсь в гигантскую гостиную. Старое дерево скрипит под моими ногами. Мне всегда хотелось починить пол, но какой в этом смысл?

Застиранный ковер едва скрывает трещины в деревянных досках. Стекла высоких окон давно не протирались, создавая призрачные воспоминания и не позволяя свету позднего вечера проникать внутрь.

Мой родовой дом, как и я, погружен в бесконечную тьму. Я начинаю задумываться о том, найдется ли когда-нибудь выход.

Чаще всего я вообще перестаю задаваться этим вопросом. Мой психиатр называет это диссоциацией. Я называю это оцепенением.

Это оцепенение засело во мне так давно, не думаю, что оно когда-нибудь пройдет.

Я не хочу, чтобы оно проходило. Альтернатива разрушительна.

Альтернатива – это забота, а у меня больше нет сил на заботу. Долгие месяцы я была девяностолетней женщиной, запертой в двадцатипятилетнем теле. И как любой девяностолетний старик, жду, когда это просто закончится.

Мое внимание падает на фотографии в рамке у входа, освещенные тусклым светом. Моя грудь сжимается. Невидимые руки проникают в мое сердце, сжимают и лишают воздуха.

Мои пальцы тянутся к рамке, под которой французским почерком мамы написано «Mon trésor, Eloise (Мое сокровище, Элоиза)».

Ее сокровище. Она называла меня своим сокровищем.

На фотографии, сделанной семь лет назад, она широко улыбалась, обнимая меня в день окончания школы. По крайней мере, тогда она могла улыбаться, не выглядя при этом трупом. Она еще могла ходить, говорить и судиться с теми мошенническими страховыми компаниями, которые обманывали ее клиентов.

Потом все пошло кувырком. От неудачных операций до рецидивов и приступов, пока в ее хрупком теле не осталось сил.

Пока ее сердце не остановилось.

Никто больше не называет меня своим сокровищем.

Прошло шесть месяцев после ее смерти, но я до сих пор просыпаюсь с надеждой, что все было кошмаром.

Все, что у меня осталось от мамы, – это застывшие воспоминания. И оцепенение. Бесконечное оцепенение.

Я больше не плачу. Ни мои слезы, ни крики, ни блуждания по коридорам, как бродячий призрак, не могут вернуть ее.

Тихий скулеж привлекает внимание к тому, что кто-то теребит мое длинное летнее платье. Мой пудель, Шарлотта, смотрит на меня огромными темными глазами, а ее серебристый мех отчаянно нуждатся в расческе.

А еще лучше – стрижке и мытье. Я могла забыть о визите к ветеринару. И о встрече с психологом.

Мне нужно собраться. Хотя бы ради Шарлотты.

Улыбаясь, я беру ее крошечное тельце на руки и обнимаю. Она издает маленькие звуки удовлетворения.

Я вздыхаю, прижимаясь к ее меху.

— Я тоже буду скучать по тебе, Шарлотта.

Пора заняться «реальной жизнью».

— Увидимся завтра.

Я усаживаю ее на диван, а когда она не отвечает, перевожу на французский. Сколько бы я ее ни тренировала, она лает в ответ только тогда, когда с ней говорят по-французски.

Я достаю из блокнота листок бумаги и пишу на нем «Шарлотта», затем складываю и опускаю в огромную стеклянную банку, стоящую между рамками для фотографий.

— Напиши хоть что-нибудь, что делает твой день лучше, — это единственный механизм преодоления, который я скрываю от своего психиатра. Мы с мамой занимались этим после смерти моего дедушки.

За шесть месяцев имя Шарлотты – единственное, что я написала.

Я проверяю, чтобы ее миска была полна еды, беру сумку, ключи и направляюсь к входной двери. Поворачиваю голову и смотрю на высокую фигуру дедушки, позирующего на фоне вертолета. Это его старая фотография времен Второй мировой войны.

Он был очень привлекательным. Острая линия челюсти и мечтательные зеленые глаза, которые мы с мамой унаследовали. Папа(прим. перев. – ласковый термин, который во многих культурах часто используется по отношению к дедушке) был очень востребован у дам, но его волновала только его возлюбленная детства. Он женился на моей бабушке и построил для нее этот особняк.

— Je t'aime, Papa (сфр. Люблю тебя, папа), — говорю я. Я всегда говорила ему это, когда выходила на улицу. После его смерти восемь лет назад я сохранила эту привычку, обращаясь к его фотографии.

Папа, мама и я были одной командой. Теперь я совсем одна.

Но, по крайней мере, у меня есть этот дом, в котором хранятся бесконечные воспоминания о них.

Шарлотта следует за мной, пока я не закрываю огромную деревянную дверь с жалобным скрипом. Моя собака продолжает наблюдать за мной через мутное окно. У нее есть возможность выйти на улицу, но обычно она ждет меня внутри.

Запах моря заполняет мои ноздри. На улице солнечно, но все, что я вижу, – серое. Лето – сезон веселья и туризма в нашем южном французском городке, но все, что я чувствую, – это зима.

Мой двухэтажный большой дом стоит на холме, с которого открывается вид на скалистый берег Марсельского моря. Время стерло с него краску, обнажив участки камня. Дубовый лес, ведущий на гору, окружает дом со всех остальных трех сторон.

До ближайшего города – сорок пять минут езды по неухоженным дорогам и бесчисленным поворотам среди густых деревьев. После войны мой дед решил стать затворником от человечества и построил этот особняк как можно дальше от посторонних глаз.

Это также сделало его оторванным от цивилизации.

Единственное, что мой дед правильно подметил в этом месте, – тишина и покой. Кроме волн, разбивающихся о берег, и редких криков чаек, ничто не нарушает мой покой.

Я закрываю ворота, кладу сумку на пассажирское сиденье своего старенького «Рендж Ровера» и выезжаю на каменистую дорогу. Как только доезжаю до города, в него проникают беспорядочные звуки. Люди в летней одежде и шлепанцах толпятся на улицах. Наш город популярен среди других европейских стран, американцев и даже северо-африканцев. Туристы продолжают прибывать сюда, как наводнение. У меня пульсирует в висках. Я увеличиваю громкость радио, чтобы не попасть в хаос.

Я заезжаю на почту, чтобы забрать свои письма. Вернувшись в машину, просматриваю конверты.

Извещение из банка.

Уведомление об отключении воды и электричества, если не оплачу счета в ближайшее время.

Извещение о неоплаченных медицинских расходах мамы.

Оказалось, что мое второе имя – долги. Я погасила все кредиты, связанные с работой, и была вынуждена взять несколько дополнительных кредитов у общественных служб.

Я и глазом не моргнула, когда брала их или, когда закладывала дом в банк. Тогда была надежда, что мама поправится и мы построим нашу жизнь с нуля.

Эта надежда угасала после каждой неудачной операции, пока не померкла вместе с ее смертью.

Еще одно перебирание конвертов приводит к письму, от которого у меня почти останавливается сердце.

Судорожными пальцами я открываю письмо из банка.

Уведомление о конфискации имущества через два месяца, если не погашу свои долги.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки с такой силой, что во рту появляется медный привкус.