Читаем Колесо онлайн бесплатно

Он сидел за письменным столом вполоборота к двери: широкий тяжёлый торс, большая голова с залысиной, крупный значительный профиль. Он повернулся, вежливо и тихо сказал:

— Здравствуйте. Входите, пожалуйста. Садитесь. — Он указал на диван. — Слушаю вас.

— Никак не думала, что к вам, вот так просто, можно прийти без всяких звонков, писем, резолюции. Это удивительно и прекрасно!

— Слушаю вас, — сказал он. — А как же может быть иначе?..

Она рассказала о болезни сестры, о сроке, отпущенном ей на Каширке, о теперешнем её состоянии.

— Всё, как по учебнику, всё, как по учебнику, — сказал он. — Отказываются вторично оперировать?! Обычное дело.

Зазвонил телефон.

— Да. Да. — Он неохотно поднялся и объясняюще развёл руками. — Извините, оставляю вас на несколько минут.

О нём, о его методе, она знала по нашумевшей статье и по толкам, ходившим в медицинском мире, с которым волею судьбы столкнулась в последнее время.

У неё всегда было предубеждение к «светилам». За это время оно только укрепилось. «Рассуждать, раздумывать? Сейчас?..»

Говорили разное: и то, что он смел, решителен, талантлив. Одни считали его авантюристом, другие — крупным учёным. Слышала она и о том, что он нравится женщинам, избалован, красив.

И сегодня, в который раз, взвешивая всю эту смешанную информацию, она готовилась к встрече, предусмотрев всё, вплоть до мелочей туалета.

В ожидании она оглядывала кабинет: книжные полки со множеством каких-то безделушек, очевидно сувениров, на стенах — окантованные фотографии и дипломы иностранных обществ. На письменном столе — педантический порядок, маленький бюст Гиппократа и три аккуратно поставленных в ряд, коллекционных автомобильчика — синий, жёлтый, красный.

Она улыбнулась, от какой-то странной знакомости этого стола. И почему-то, ни к селу ни к городу, вспомнила, как её муж в первый раз признался ей в любви. Они сидели на людях, в гостях, он оторвал бумажку от папиросы, нацарапал на ней несколько слов и передал ей. Всё это происходило между общим разговором, заметно только для неё. Она прочла и дописала — «да». А он, её будущий муж, поджёг листок и слизнул пепел с ладони.

— Так значит, отказываются оперировать?.. — сказал он, усаживаясь в кресло. — Обычное дело. Всё, как по учебнику. Но надо посмотреть.

Он согласился посмотреть сестру.

Ничего ещё не было решено, ничего не обещано, но она уходила из клиники уверенная в том, что он поможет и что-то сделает.

В воскресенье она приехала в условленное время, но был обход, и ей пришлось ждать.

Пять месяцев, подаренных сестре тогда, казались благом. Она увезла сестру в Тарусу. Это было их первое лето вместе. Как же так случилось, что ни разу, никогда до этого, не пришло ей в голову провести отпуск с сестрой?..

Лето выдалось чудесное: синь, мягкие излучины Оки, жёлтые плёсы. Запах яблок повсюду.

С утра сестра усаживалась в саду редактировать диссертации своих аспирантов.

— Что ты возмущаешься? Я совсем здорова! Это ты больна! Не спишь по ночам.

Ночи проходили в раздумьях. Она слушала, как падают и со звоном ударяются яблоки о землю, как ровно, спокойно дышит сестра. В окнах рябила листва, растворялась во тьме. Появлялся Адмирал Нельсон, так прозвала сестра наглого помоечного кота за длинное чёрное пятно, как повязку по глазу. Он начинал скрести по стёклам, бегать по крыше, исступленными воплями призывая подругу, сиамскую кошку хозяев. Сестра огорчалась, что он так роняет достоинство. В предрассветном небе, наваждением ушедшей старины контуры деревьев превращались в расплывчатые очертания фантастических замков и городов.

Опять вставало солнце, и новый день приносил свои заботы и радости.

Постоянная ложь, которой она окружила сестру, заражала. Днём она и сама, вопреки всему, начинала верить, что диагноз ошибочен и сестра будет жить.

Они гуляли по лесу, бродили вдоль берега, взбирались на кручу и там, с высоты холма, любовались Окой. Пряди у берёз золотели, красным вспыхивали осины, клонили ветви алые гроздья рябин — щедрость красок, жар обречённости. Бабье лето запутывало паутинами. Развевались по воздуху тонкие нити.

Прошло полгода. Прошёл подаренный срок. Навсегда уходило детство, живая память о матери, связь с прошлым. Уходила правда, та единственная правда, которую скажут тебе, потому что искренне любят. Навсегда уходила защищённость этой любовью перед неудачами, одиночеством, перед всем миром.

От врачей всех рангов единый приговор:

— Вторично оперировать? Зачем? Дайте ей спокойно умереть.

«Уподобиться Харону и спокойно перевезти ладью через Стикс? Нет! Только действовать!»

Но вокруг ватная стена участия и безнадёжности. Кому нужно чужое горе?

Сестра точно растаивала.

«Надо пробовать. Рисковать. Чем я рискую? Ведь всё равно обречена».

Она увидела его и не сразу узнала в халате и зелёной шапочке. Он шёл по коридору сутулясь, и грузный, и лёгкий. Поклонился, улыбнулся устало, открыл дверь, пропуская её вперёд:

— Простите, заставил вас ждать. Садитесь. — Он вопросительно взглянул на неё.

— Вы обещали посмотреть сегодня мою сестру. Она лежит сейчас…

— Да, да, — перебил он. — Всё помню. Транспорт есть?

Он сбросил с себя шапочку и халат, швырнул их на кресло и здесь же, при ней, надел пиджак.

В такси они сели рядом. Заказанная ею машина была заезженной и грязной. Она извинилась.

— Какая ерунда! Что вас волнует. — Его рот скривился в гримасу.

— Значит, в воскресенье вы на работе?

— Обязательно.

— Как вы, наверное, устали от больных.

— Как вам сказать? От этого никуда не уйдёшь.

Он не сказал, что любит своих больных. Видит их такими неподдельно-естественными, такими похожими в едином страхе за жизнь. Любит их, и только эта любовь делает его сильным даже тогда, когда он недостаточно твёрд.

Он не сказал ей ничего этого, но она чувствовала, что он думает так. Он только добавил:

— Профессия. Другой я для себя не мыслю. — И была в этих его словах такая ясная убеждённость и простота, что она с завистью и восхищением смотрела на него.

— А вы чем занимаетесь?

— Геолог.

Он задал несколько вопросов и, выслушав, над чем она работает, шутливо заметил:

— Вам хорошо. У вас всё более ясно. Уже имеется теория экзогенных месторождений! А мы вот до сих пор не знаем, откуда появляются у больного камни. Тело человека тайна.

— Наверно, человеческая душа ещё большая тайна.

— Не спорю, — ответил он и замолчал.

— Человеческая душа… Вы знаете, я сейчас заново открываю для себя мою сестру. Поверьте, эта женщина необыкновенная.

Она была потрясена, когда в старинной книге: «Philosophie moderne», её читала сестра, случайно в главе «Sisteme de Leibniz» нашла закладку. Рукой сестры было написано: «De tous les mondes possibles Dieu a choisi et cree le meilleur (Leibnitz)». А дальше по-русски: «Она знает всё и обманывает меня. И я знаю, что умираю, но не могу мучить её тем, что знаю».

Эти слова сестры жгли её, и она, вопреки всему, ждала чуда и одержимо билась за её жизнь.

— Я был бы рад помочь, — сказал он. — И не потому, что ваша сестра необыкновенная. Для меня она просто больная. — И, помолчав, добавил: — Так учили меня мои учителя.

В институте, получив историю болезни, он уселся в ординаторской.

Сестра ещё не знала, что она замышляет вторую операцию. Она вошла к ней в палату, чтобы предупредить о приезде профессора. Лицо сестры удивило её. Оно было так сосредоточено, как будто она решала какую-то сложную задачу. Сестра увидела её, заволновалась, лазурные её глаза заблестели и высветили строгое лицо.

«Какая красавица!» Красоту сестры, поглощённая только собой, она вообще не замечала, лишь иногда, отвлекаясь от себя, не могла не признать, что сестра красивее её.

Всегда она была эгоисткой. Набаловали. Когда была маленькой, говорила: «Это мне, ты большая». Когда стала взрослой: «Мне нужно, я моложе». Когда вышла замуж: «Это мне, я замужем, а ты нет». И так всю жизнь.

Но сейчас, доставая из сумки нарядную пуховую кофточку, она сказала:

— Тебе будет в ней тепло. И я хочу, чтоб ты была ещё красивей.

Сестра просияла от удовольствия:

— У меня никогда не было такой чудесной кофточки. — И в этом была такая детская беспомощность, что она, готовая разрыдаться, нарочито строго сказала сестре:

— Не волнуйся. Сейчас тебя будет смотреть профессор.

Она вернулась в ординаторскую. Он всё ещё изучал историю болезни. Погрузившись в страницы и закусив нижнюю губу, он почему-то непрестанно тряс согнутыми в коленях ногами, упёршись ими в пол. «Странная манера». Только позже она поняла, что это привычная разминка хирурга, вынужденного стоять долгие часы над операционным столом.

— Всё, — наконец оказал он, легко поднялся, — теперь можно посмотреть больную.

Обратно ехали в том же такси.

— Конечно, состояние вашей сестры тяжёлое. Но силы ещё есть. Операцию должна перенести.

Она взглянула на него с благодарностью.

— Что позволяет вам так думать?

— Опыт. Иного выхода нет.

— Значит, вы согласны делать операцию? — спросила она.

— Я сказал. Поживём, увидим.

Всё в ней ликовало от этой победы.

Они въехали в город, и она спросила, куда его подвезти. Ей показалось, что на секунду он заколебался и потом назвал адрес.

Обо всём, касательно перевода больной к нему в клинику, она должна была договориться с его секретарём.

Надо было осторожно подготовить к этому сестру. Исподволь она начала её уговаривать, объяснять все преимущества операции. Уговаривая сестру, она уговаривала себя.

— Что ты стучишься в открытую дверь? — как-то сказала сестра. — Я же согласна!

У сестры возобновились ознобы, появилась желтуха. Завотделением института, где она лежала, крупный специалист, сказал:

— Я слабо верю в то, что он станет оперировать.

Теперь сомнения стали одолевать её: смеет ли она идти на этот риск? А вдруг сестра не перенесёт операции? И даже если не так, во имя чего подвергать её новым мучениям? Ведь все, и даже он, повторяют одно и то же: спасти нельзя, послеоперационный период — тяжёл. Идти на этот риск, чтобы продлить срок? Но, может быть, продлить только страдания?

Страшней всего было то, что никто, ни друзья сестры, ни её собственные друзья, никто, кроме неё самой, не мог взять на себя ответственность.

«Что делаешь, делай скорее», — сказала сестра.

Но эти слова, думала она, сказаны были на Тайной вечери Иуде. Не предаю ли я свою сестру? Нет. Что делаешь, делай скорее.

Она пришла в клинику, чтобы договориться о переводе туда сестры. Её встретила секретарь, оглядела быстро, изучающе и одобрительно улыбнулась, как бы оценив все её старания произвести впечатление. А ей вдруг стало стыдно от неуместности своего прихода такой расфранченной сюда, в клинику, где и болеют, и мучаются, и умирают.

И только в его кабинете она почувствовала себя уверенней.

Он вошёл и, кивнув ей, уселся в кресло. Сегодня он был усталый, поникший. Зелёная операционная форма сидела на нём небрежно, на ногах были стоптанные тапки. Он так и остался сидеть в шапочке.

— Ну? Решились перевозить к нам сестру? С секретарём договорились? — спросил он равнодушно и тихо.

Она сообщила, что за эти дни отёк ещё усилился и в институте сомневаются, что он возьмётся оперировать.

— Поживём, увидим. Другого выхода нет.

Он взял со стола тюбик, выдавил из него крем и стал смазывать себе руки, которые заволгли от резиновых перчаток. Она встала.

— Куда вы? Сидите!

— Не хочу вам мешать. Вы устали.

— Да, операция была сложная. Но не от этого. Донимает текучка. Больше устаёшь от всяких ненужных дел.

Он закурил. Его руки не соответствовали её представлению о руках хирурга. Скорее это были руки мастерового — широкие, с короткими пальцами. Но ей было приятно на них смотреть, в них она видела надёжность и силу. Секретарь принесла бумаги на подпись… Он устало и скучающе просмотрел их, подписал и отдал. В кабинет зашли несколько врачей и стали говорить с ним о чём-то. Она опять поднялась, и опять он остановил её:

— Вы никому не мешаете, сидите!

Она не могла понять, почему он её задерживает. Казалось бы, обо всём договорено. «Может, жалеет меня? Но разве я вызываю жалость? Не думаю. Печалиться себе я не позволяю».

— …Вспомни, что Данте, — как-то сказала сестра, — в самые глубины ада поселяет тех, кто предавался печали, кто «в милом воздухе, что веселится солнцем, печальны были».

«Сестра любила цитировать…» — подумала она, с ужасом ловя себя на том, что иногда думает о сестре уже в прошедшем времени.

Она чувствовала, хотя и не могла сосредоточиться на их разговоре, что говорит он с врачами так, будто хочет, чтобы и она его слушала. Почему-то ей сейчас казалось, что своим присутствием она не только не мешает, но даже в чём-то помогает ему.

Небольшой рисунок на стене, окантованный под стекло и явно непрофессиональный, привлёк её внимание. На рисунке изображён был он в маске, в перчатках, во время операции.

— Что вы там разглядываете? — спросил он, когда врачи вышли из кабинета.

— Неплохой рисунок, — сказала она. — Вас когда-нибудь писал настоящий художник?

— Нет.

— А можно было бы сделать портрет. Вы находка для живописца!

Она заметила, что слова её приятны ему. В этом было что-то непосредственное и милое, тронувшее её — маленькая слабость в таком большом и сильном человеке.

— Я обязательно этим займусь, — сказала она.

— Вы художница? — обрадовалась секретарь.

— Нет, но у меня много друзей художников, и я уже знаю, кого приведу сюда в следующий раз. Вы не откажетесь позировать?

Он развёл руками:

— Пожалуйста. Можно будет порисовать и в операционной…

Такая его готовность вызвала в ней желание улыбнуться, но она сдержалась.

— Очень хорошо, очень хорошо. Обязательно привозите к нам художника, — радовалась секретарь.

Уходя из клиники, она размышляла о том, как вторглась в мир его кабинета, как заранее продумывала манеру своего поведения, нарушая все нормы. «Что только приходит в голову?..» Ей казалась легкомысленной, даже бесстыдной эта уловка с портретом. Но она смутно чувствовала, что и эта уловка чем-то сможет ей помочь.

Отыскать приятеля-художника оказалось непросто. Наконец, с трудом, ей удалось дозвониться к нему:

— У вас имеется блестящая возможность проявить свой талант, — начала она, — я нашла вам модель. Необходимо, поймите, необходимо сделать портрет для выставки. В депрессии? Провалили вашу картину? Я была уверена, что так и будет, предупреждала. Теперь напишите портрет и примут без разговоров. Чей? Увидите. Кота в мешке? Так я же говорю вам, что увидите. Можете мне поверить. Интригую? Ну если хотите, пожалуйста: хирург, светило… Вы не только захотите его писать, но и лепить станете.

Был неоперационный день, когда она вместе с художником зашла в кабинет. Их встретила секретарь, обрадованно забеспокоилась:

— Присаживайтесь, располагайтесь, как вам будет удобно. Шефа нашего рвут на части, не обращайте внимания. Он должен появиться с минуты на минуту. Не стесняйтесь, начинайте сразу рисовать. С ним надо построже. Пусть позирует. Чем вы будете? Масляными красками?

— Вас тоже непременно надо порисовать, — сказала она секретарю, — и лучше всего пастелью. Эти припухшие глазки, нежность кожи.

— Меня-то не обязательно. Что уж там, всё ушло, дети взрослые. Шефа, шефа!..

Появился шеф и заполнил собой кабинет.

Художник походил на охотничью собаку, сделавшую стойку.