Читаем Когда Венера смеется онлайн бесплатно

— Там у дверей двое посетителей, хозяин. — Белбон бросил на меня взгляд исподлобья и неуверенно переступил с ноги на ногу.

— Как их зовут?

— Они не назвали своих имен.

— Ты знаешь их в лицо?

— Я никогда не видел их прежде, хозяин.

— Они сказали, что им нужно?

— Нет, хозяин.

Несколько секунд я размышлял, глядя в пламя жаровни.

— Так, понятно. Двое мужчин…

— Не совсем так, хозяин…

— Двое посетителей, ты сказал. Они мужчины или нет?

— Ну, — проговорил Белбон, наморщив лоб, — один из них наверняка мужчина. По крайней мере, мне так кажется…

— А другой?

— Женщина, по-моему. А может быть, нет… — Он задумчиво, но не очень сосредоточенно глядел в пространство, словно пытаясь вспомнить, что ел сегодня на завтрак.

Чуть повернув голову, я бросил взгляд мимо пылавшей жаровни через узкое окно в сад, где над небольшим рыбным садком несла стражу статуя Минервы. Солнце начинало опускаться. Январские дни слишком коротки, особенно для человека пятидесяти четырех лет, когда старость начинает напоминать о себе холодом в костях. Но дневной свет был еще достаточно сильным

и позволял видеть вокруг отчетливо — настолько отчетливо, чтобы разглядеть, был ли стоявший у дверей человек мужчиной или женщиной. Или зрение Белбона начало ухудшаться?

Белбон не принадлежит к числу самых умных рабов. Но недостаток мозгов он компенсирует избытком мускулов. Уже много лет эта неповоротливая гора разбухшей мускулатуры, увенчанная пучком волос соломенного цвета, служит моим телохранителем, но в последние годы его реакция заметно ухудшилась. Я решил определить его в привратники, рассудив, что за долгую службу у меня он научился узнавать в лицо большую часть моих посетителей и что размеры его тела станут отпугивать тех из них, с кем он незнаком. Увы, если он не в состоянии отличить мужчину от женщины, работа привратника едва ли ему подходит.

Белбон закончил изучать пространство и прочистил горло.

— Впустить их в дом, хозяин?

— Подожди, посмотрим, правильно ли я тебя понял. Итак, двое посетителей непонятного пола, отказывающиеся назвать свои имена, пришли в дом к человеку, который всю свою жизнь наживал себе врагов, — и это здесь, в сердце самого опасного города в мире. Пустить ли их в дом, спрашиваешь ты? Почему бы и нет?

Мой сарказм, по-видимому, не достиг своей цели. Белбон кивнул и вышел из комнаты прежде, чем я успел его остановить.

Минуту спустя он вернулся с посетителями. Я поднялся, чтобы приветствовать их, и понял, что глаза Белбона были по-прежнему остры, острее, пожалуй, моих собственных. Взгляни я на эту пару с противоположной стороны улицы или заметь я их во время прогулки по форуму, и я принял бы их именно за тех, кем они пытались казаться — небольшого роста юношей с изящными чертами, одетым в плохо сидящую на нем тогу и шляпу с широкими полями (несмотря на совсем не солнечную погоду), и гораздо более пожилой и более крупной женщиной, завернувшейся в столу, которая укрывала ее с головы до пят от нескромных взглядов. Но при более тщательном рассмотрении их наряды показались мне странными.

Мне не были видны очертания тела юноши, спрятанные под складками тоги, которая была ему слишком велика, но с лицом его было что-то не так; на нем не было ни малейших признаков бороды, а его мягкие руки с красивым маникюром двигались с изяществом, не свойственным мужчинам. Кроме того, его волосы, вместо того чтобы лежать коротким ежиком вокруг ушей и на затылке, были, казалось, собраны в пучок, скрытый под шляпой, что указывало на их необычную длину. Цвет волос был не менее странным — темные у корней, они светлели на концах там, где отдельные пряди выбивались из-под полей его шляпы, которую он явно не собирался снимать.

Что же касается женщины, то большая часть ее лица была спрятана под шерстяной мантией, накинутой на голову, но мне удалось рассмотреть, что щеки ее нарумянены — и не слишком умелой рукой — помадой розового цвета. Морщины на шее отвисали складками гораздо более свободными, чем складки ее столы, с трудом вмещавшей в себя массивный торс, особенно широкий в животе. Плечи женщины казались немного более широкими, а бедра — более узкими, чем следовало бы. Равным образом необычно смотрелись ее руки, ибо предметом гордости римских матрон является бледный цвет кожи, а ее кожа была темной и такой загорелой, словно эти руки в течение многих лет были открыты солнцу. Кроме того, любая женщина, достаточно кокетливая, чтобы румянить щеки, непременно обратила бы внимание на свой маникюр, тогда как ногти моей посетительницы были грязными и обкусанными до основания.

Парочка молча стояла возле жаровни.

— Вижу, вы пришли нанести мне визит, — проговорил я наконец.

Они просто кивнули в ответ. Юноша поджал губы и с напряженным выражением уставился прямо мне в лицо. Пожилая женщина наклонила голову так, что пламя жаровни отразилось в ее глазах. Между ее веками, густо покрытыми сурьмой, мелькнул внимательно изучающий взгляд.

Я махнул рукой Белбону, который принес пару складных кресел и установил их напротив моего.

— Садитесь, — предложил я. Они уселись, показав при этом еще более явно, что они не те, за кого себя выдают. Ношение тоги — настоящее искусство, как впрочем, я полагаю, и ношение столы. Судя по их неуклюжим движениям, которые буквально резали глаз, казалось невероятным, чтобы юноша когда-либо прежде надевал тогу или чтобы его спутница была привычна к столе. Их неловкость была почти комичной.

— Вина? — предложил я.

— Да! — откликнулся юноша, подавшись вперед, его лицо внезапно оживилось. Голос у него был высокий и как-то чересчур нежный, словно его руки. Пожилая женщина замерла и выдавила «Нет!» хриплым шепотом. Она нервно перебирала руками и наконец принялась кусать ноготь большого пальца. Я пожал плечами.

— Что касается меня, то мне просто необходимо согреться, чтобы выгнать холод из костей. Белбон, скажи кому-нибудь из рабынь, чтобы принесли сюда вино и воду. И может быть, что-нибудь перекусить? — Я вопросительно посмотрел на своих гостей.

Молодой человек просветлел и энергично закивал. Женщина вспыхнула и ударила его по руке, заставив заморгать. «Ты что, с ума сошел?» — сердито прошептала она. Мне показалось, я уловил легкий акцент, и пытался сообразить, какой местности он мог принадлежать, когда в желудке у моей гостьи громко заурчало.

— Да, конечно, разумеется, — пробормотал юноша. Он тоже говорил с акцентом, едва уловимым, но явно восточным. Это было любопытно, потому что только римские граждане носили тогу. — Не надо еды, спасибо, — произнес он.

— Какая жалость, — сказал я, — потому что у нас как раз осталось от завтрака несколько очень хороших пирожных, приправленных медом и перцем по египетскому обычаю. Моя жена родом из Александрии, знаете ли. Я и сам в молодости провел там некоторое время — тому уже, наверное, лет тридцать. Египтяне славятся своей мягкой выпечкой, как вам наверняка известно. Моя жена рассказывает, что в устье Нила жил пекарь, который открыл секрет дрожжевого теста и посвятил свой первый каравай великому Александру, когда тот основал свою столицу.

Уголок рта женщины начал кривиться. Она потянула край своей мантии, чтобы спрятать глаза, но я успел перехватить устремленный на меня взгляд, не менее горячий, чем уголья жаровни. Лицо маленького юноши потеряло следы оживления и снова замерло.

Белбон вернулся с небольшим раскладным столиком, который установил между нами. Следом за ним рабыня внесла три чаши и два кувшина, один с водой и один с вином. Девушка наполнила каждую чашу вином и вышла, предоставив мне решать, в какой пропорции вино следует разводить водой.

— Что касается меня, то в холодные месяцы года я предпочитаю пить вино неразбавленным, — сказал я, наклоняясь вперед и наливая всего глоток воды в ближайшую ко мне чашу. — А вы? — Я посмотрел на молодого человека. Он вытянул вверх указательный палец и прижал большой к его последнему сочленению. — Значит, на один сустав, — сказал я, наливая ему воды. Затем я обратился к его спутнице: — Ты так и не присоединишься к нам?

Она заколебалась, затем повторила жест молодого человека. Мне снова бросились в глаза обкусанный ноготь и грубая, иссушенная солнцем кожа ее рук.

— Вы не пожалеете, — сказал я. — Это из моих личных запасов. Я все еще храню несколько кувшинов вина, оставшихся от моей краткой попытки стать землевладельцем в Этрурии, которую я предпринял несколько лет назад. Это был чудный год — в том что касается вина, по меньшей мере. — Я передал им чаши. Прежде чем я успел опомниться, женщина быстро поставила чашу, которую я ей протянул, на стол и взяла мою.

— Я передумала, — хрипло прошептала она. — Мне тоже хочется поменьше воды. Если вы не возражаете.

— Разумеется, нет. — Я поднял оставленную ею чашу и поднес ее к губам, чтобы насладиться запахом букета.

Она внимательно следила за моими действиями и тоже поднесла вино к своему мясистому носу, настороженно принюхиваясь, даже не пытаясь изобразить на лице удовольствие, ожидая, пока я отопью, чтобы лишь после этого сделать то же самое. Момент был абсурдным, словно сцена из пошлой комедии, с тем лишь различием, что не было публики, чтобы освистать нас за слишком прямолинейное исполнение ролей.

Наконец я приложил чашу к губам и выпил, оставив вино на губах, прежде чем облизать их, чтобы показать — я проглотил свою порцию. Лишь после этого женщина осторожно отпила из своей чаши. Ее спутник, наблюдавший за этой пантомимой, словно ожидая разрешения, поднес свою чашу ко рту и осушил ее одним глотком.

— Замечательно! — воскликнул он, причем голос его соскользнул в еще более высокий регистр. Он прочистил горло. — Замечательно! — повторил он голосом более низким, но все же характерно женским.

Мы в молчании пили вино, прислушиваясь к треску жаровни.

— Я вижу, вы достаточно осторожны, чтобы сразу выбалтывать цель своего визита, — сказал я наконец. — Может, вы начнете с того, что назовете мне свои имена?

Юноша посмотрел на женщину, которая отвернулась от огня и спрятала лицо в тени. Тогда маленький человечек поднял глаза на меня.

— Никаких имен, — мягко сказал он. — Пока.

Я кивнул.

— Как пожелаете. Да и что такое имя, в конце концов? Имена — всего лишь одежды, вуаль, которую люди надевают и снимают. Маскировка, если угодно. Вы не согласны?

Юноша смотрел на меня горящими глазами: был ли он заинтересован или просто выпил свое вино слишком быстро? Его спутница продолжала держаться в тени, но я опять почувствовал на себе ее взгляд.

— Имя не то же самое, что вещь, — прошептала она наконец.

Я снова кивнул.

— Именно этому меня учили много лет назад — кстати, когда я жил в Александрии. Однако, не называя имен, мы не сможем беседовать о вещах, которые эти имена представляют.

Шерстяная мантия величественно кивнула.

— Вещь может иметь одно имя на греческом языке, другое — на латинском, — продолжал я. — Но сама вещь при этом не меняется. А то, что справедливо для вещей, справедливо и для людей. Например, египетский царь Птолемей остается египетским царем Птолемеем, назовем ли мы его греческим словом «базилевс» или римским словом «рекс».

Женщина в столе коротко втянула воздух и вот-вот было собралась заговорить, но промолчала.

— То же и в отношении самих богов, — продолжал я. — Римляне называют отца всех богов Юпитером; греки величают его Зевсом. Слово «Юпитер» является звукоподражанием шуму молнии, когда она бьет в землю, а «Зевс» передает удар грома, рассекающего воздух. Так имена передают уху то, что видит глаз и воспринимает душа человека, хотя бы и в несовершенном своем виде.

— Именно! — прошептала гостья. Голова ее наклонилась, и снова показались глаза, разглядывающие меня с оживлением, которое охватывает учителя, которому ученик пересказывает давно полученный, но все еще не позабытый урок.

— И все же имена — это не сами вещи, — сказал я, — и как бы ни увлекало нас изучение имен, лишь изучение вещей — точнее, изучение того, как человек воспринимает вещи, — должно занимать того, кто хочет постичь тайны философии. Вот пример: я вижу пламя этой жаровни, но как я могу быть уверенным, что оно существует?

Юноша, который успел налить себе еще вина во время моего рассуждения, громко рассмеялся:

— Проще простого — сунь туда руку!

Я разочарованно щелкнул языком.

— Должно быть, ты придерживаешься взглядов эпикурейской школы, если полагаешь, что лишь чувственное ощущение способно доказать нам актуальность существующего. Эпикур учил, что все ощущения истинны; однако тот факт, что пламя обожжет меня, не докажет тебе, что оно существует, раз ты сам не почувствуешь боли.

— Да, но я услышу, как ты закричишь.

— Возможно; однако есть люди, способные выдержать такую боль без криков. Если я не закричу, станет ли пламя от этого менее реальным? А что, если я закричу, а ты вдруг оглохнешь и вообще станешь смотреть в другую сторону — будет ли оно по-прежнему жечь меня? Но даже если мы допустим, что я непременно закричу, а ты услышишь меня, — ты все равно не сможешь сказать наверняка, испытываю я боль по-настоящему или только притворяюсь.