Читаем Дом Весталок онлайн бесплатно

Посвящается трем женщинам из мира детективов, вдохновившим меня на написание этих историй: Джанет Хатчингс, Хильдегард Уайтерс и Лилиан де ла Торре (ее светлой памяти); одна из них (по меньшей мере) — вымышленный персонаж, но я не уверен, которая именно…

Гордиан-Сыщик, детектив из Древнего Рима, впервые появляется в романе «Римская кровь» — первом из серии романов под общим названием «Roma Sub Rosa».

Действие «Римской крови» разворачивается в 80 г. до н. э., живописуя последствия кровопролитной гражданской войны, в результате которой диктатор Сулла заполучил бразды правления Римской Республикой. Сюжет романа строится вокруг судебного процесса, на котором молодой оратор Цицерон впервые выступил в суде, защищая обвиненного в отцеубийстве. С этим он и обращается к тридцатилетнему Гордиану, известному невероятными способностями в раскапывании нелицеприятных фактов.

Действие следующего романа из серии, «Орудие Немезиды», погружает читателя в хаос восстания Спартака 72 г. до н. э. Таким образом, между «Римской кровью» и «Орудием Немезиды» в карьере Гордиана образуется пробел длиной в восемь лет. Любопытные читатели интересовались: чем же был занят древнеримский сыщик на протяжении этих «выпавших» лет?

Ответ — по крайней мере, частичный — можно найти в этой книге. По хронологии ее следует считать второй в серии. Она содержит истории о расследованиях Гордиана-Сыщика (по крайней мере, тех, о которых нам известно) между 80 и 72 гг. до н. э. — после «Римской крови» и до «Орудия Немезиды».

Как вы вскоре убедитесь, в эти годы не наблюдалось недостатка в убийствах, похищениях, явлениях призраков, таинственных исчезновениях, казнях, святотатствах, кражах, подменах и прочих загадках, с которыми приходилось иметь дело Гордиану.

Наряду с ним вы вновь встретитесь со стремительно растущим Эко — немым мальчиком, знакомым вам по «Римской крови», и Бетесдой — наложницей Гордиана еврейско-египетского происхождения, также обладающей немалыми способностями к расследованиям. Одна из историй повествует о том, как Гордиан обрел своего верного телохранителя Белбона. В другой рассказывается о юных годах Гордиана и его первых приключениях в Александрии. Цицерон и Катилина играют немалую роль в этих историях; Марк Красс и Цезарь пока не выходят на сцену, но их влияние уже ощущается.

Один из рассказов поведает о том, как завязалась дружба Гордиана с его покровителем — патрицием Луцием Клавдием. Имение в Этруссии, которое сыщик посещает в рассказе «Царь пчел и мед» — то самое, которое он впоследствии унаследует в романе «Загадка Катилины». Дом на Палатинском холме, который Гордиан посещает в рассказах «Исчезновение серебра на празднике Сатурналии» и «Александрийская кошка» — тот самый дом, в котором он однажды поселится.

Эти истории представлены в хронологическом порядке. Читатели, любящие историю в той же мере, что и детективы, в конце книги найдут детальную хронологию наряду с заметками по историческим источникам.

— Эко, — изумился я, — ты же не хочешь сказать, что никогда не был в театре?

Он поднял на меня огромные карие глаза, качая головой.

— Никогда не смеялся над неуклюжими рабами, когда те валятся в кучу-малу? Не обмирал при виде того, как пираты похищают юную деву? Не поражался тому, что герой — тайный наследник огромного состояния?

Глаза Эко округлялись всё сильнее, и он всё яростнее тряс головой.

— Значит, пора это исправить — прямо сегодня! — заявил я.

На дворе стояли сентябрьские иды[1] — и самый прекрасный осенний день, когда-либо созданный богами. Солнце согревало узкие улицы и лопочущие фонтаны; с Тибра задувал легкий бриз, овевая все семь холмов; небо над нами — чаша чистейшей лазури, ни единого облачка. Шёл двенадцатый день из тех шестнадцати, что ежегодно отводились под Римский фестиваль, старейшее городское публичное празднество. Возможно, столь прекрасную погоду обеспечил сам Юпитер, ведь фестиваль устраивался в его честь.

Для Эко этот день стал бесконечной оргией открытий. Он впервые посетил гонки колесниц в Большом цирке[2], посмотрел состязания борцов и боксёров на площадях, съел свою первую колбаску из телячьих мозгов с миндалем с лотка уличного торговца. Скачки его заворожили, хотя смотрел он в основном на лошадей; борцы утомили — он уже сполна насмотрелся на публичные драки; сосиска не пошла ему впрок (хотя, может, дело было в зелёных яблоках со специями, которыми он впоследствии налопался).

Минуло четыре месяца с того дня, как я спас Эко в одном из переулков Субуры[3] от банды мальчишек, которые, улюлюкая, гонялись за ним с палками. Я впервые повстречался с ним той весной в ходе расследования для Цицерона, и потому кое-что знал о его прошлом. Очевидно, его овдовевшей матери пришлось бросить ребенка, предоставив его самому себе. Что же мне оставалось, как не забрать его с собой?

Он оказался поразительно умным для своих десяти лет. Я знал его возраст, потому что, когда его спрашивали, он показывал десять пальцев. Эко превосходно слышал (и считал), но от его языка проку было мало.

Поначалу его немота являла для нас немалое затруднение. (Этот изъян не был врождённым — по всей видимости, он онемел в результате лихорадки, унесшей жизнь его отца). Эко превосходно владел языком жестов, и всё же им не передашь всего. Кто-то обучил его грамоте, но он мог написать и прочесть лишь простейшие слова. Я сам взялся за его образование, однако процесс шел медленно из-за невозможности нормального общения.

Его знание римских улиц было глубоким, но в весьма узкой области: он знал чёрные ходы всех лавок Субуры, а также где торговцы мясом и рыбой оставляли обрезки ниже по течению Тибра, но ему никогда не доводилось побывать на Форуме или в Большом цирке, слушать речи политиков (вот ведь счастливчик!) или смотреть театральное представление. Этим летом я провёл немало счастливых часов, показывая ему город и заново открывая все его чудеса широко распахнутыми глазами десятилетнего мальчишки.

Потому-то, когда на двенадцатый день Римского фестиваля мимо нас пробежал глашатай, возвещающий, что через час начнется выступление труппы Квинта Росция, я решил, что мы не должны его пропустить.

— О, труппа Квинта Росция! — воскликнул я. — Как я посмотрю, магистраты не поскупились на расходы. Наше время не знает более прославленного актера, чем Квинт Росций, и более известной труппы!

Мы двинулись с Субуры на форум, площади которого запрудили толпы празднующих. Между храмом Юпитера и Сениевыми банями высилась деревянная скена с подмостками, втиснутая в тесное пространство между кирпичными стенами, перед ней воздвигли ряды скамей.

— Однажды, — заметил я, — какой-нибудь из этих политиканов-демагогов учредит первый в Риме постоянный театр. Ты только представь себе: настоящий театр в греческом стиле, из камня, незыблемый, как храм! Разумеется, старорежимные моралисты будут вне себя: всё происходящее из Греции они почитают источником разврата и упадка. О, да мы рано — успеем занять хорошие места.

Распорядитель подвёл нас к месту у прохода на пятом от орхестры ряду. Первые четыре ряда — места для граждан ранга сенаторов — отделял канат из пурпурной ткани. Распорядитель то и дело топал вверх-вниз по проходу, проводя за канат очередного облачённого в тогу магистрата со спутниками.

Пока ряды скамей постепенно заполнялись, я объяснял Эко устройство театра. Перед первым рядом имелось небольшое открытое пространство — орхестра, где будут играть музыканты. По обе стороны от нее к подмосткам поднимались три ступени. Скеной[4] служил деревянный экран с раздвижной дверью по центру и двумя дверями поменьше по обе стороны — через них актеры выходят на подмостки и скрываются с глаз. За ним невидимые музыканты разогревались, выдувая обрывки знакомых мелодий.

— Гордиан!

Я обернулся, чтобы узреть нависшую над нами высокую тощую фигуру.

— Статилий! — воскликнул я. — Как я рад тебя видеть!

— И я тебя. А это кто такой? — Его длинные пальцы взъерошили копну тёмно-русых волос мальчика.

— Это Эко, — ответил я.

— Давно утраченный племянник?

— Не совсем.

— Неужто последствия бурного прошлого? — приподнял бровь Статилий.

— Опять мимо. — Я ощутил, как кровь приливает к лицу, и внезапно мне подумалось, каково это было бы — ответить: «Да, это мой сын». Не в первый раз меня посетила мысль официально усыновить Эко — и не в первый раз я тотчас выбросил ее из головы. Такому, как я, ежедневно рискующему жизнью, не стоит даже думать об отцовстве. Пожелай я иметь сыновей, так давно бы уже женился на приличной римлянке и наплодил потомков.

— Но, Статилий, где же твои костюм и маска? — поспешил сменить тему я. — И почему ты не готовишься к выступлению за скеной? — Я знал его с самого детства; избрав профессию актёра уже в юности, он присоединялся то к одной, то к другой труппе, стремясь перенять навыки признанных комедиантов. К великому Росцию он попал годом ранее.

— О, да у меня ещё уйма времени на подготовку.

— И каково тебе в труппе величайшего римского актера?

— Разумеется, превосходно!

Я нахмурился, уловив в его голосе нотки фальшивой бравады.

— Ох, Гордиан, ты всегда видел меня насквозь. Раз не превосходно, так, выходит, ужасно! Росций — сущее чудовище! Разумеется, гениальное, но от этого не менее жуткое! Будь я его рабом, на мне бы живого места не осталось. Ну а вместо этого он бичует меня словами. Сущий тиран! Ему невозможно угодить, и роздыху он не знает! Он любого заставит почувствовать себя жалким червём. Едва ли на галерах или в рудниках намного тяжелее. Разве моя вина, что я слишком стар, чтобы изображать молоденьких героинь, и не обладаю подходящим голосом, чтобы играть старого скрягу или хвастливого вояку? Хотя, может, он и прав. Я бесполезен, бездарен и погублю всю труппу.

— Все актеры одинаковы, — шепнул я Эко. — Им нужно больше внимания, чем грудным детям. — Статилию же я ответил:

— Чепуха! Я видел тебя весной на Фестивале великой матери, когда Росций ставил «Двух Менехмов». Ты просто превосходно сыграл близнецов.

— Ты правда так думаешь?

— Клянусь! Я так хохотал, что чуть не свалился со скамьи.

Он малость просветлел, но затем вновь нахмурился.

— Вот бы Росций тоже так думал. Сегодня я должен был играть Эвклиона, старого скрягу…

— Так значит, мы увидим «Горшок золота»[5]?

— Да.

— Это одна из моих любимейших пьес, Эко. Возможно, самая смешная из комедий Плавта. Юмор грубоватый, но задевает за живое…

— Я должен был играть Эвклиона, — резковато повторил Статилий, возвращая разговор к собственной персоне, — а потом этим утром Росций внезапно выходит из себя, заявляет, что я совершенно неправильно трактую эту роль и он не желает унижаться перед всем Римом, глядя на то, как я провалюсь. Так что теперь я Мегадор, его сосед.

— Тоже неплохая роль, — заметил я, силясь припомнить, кто это вообще такой.

— Ха! И кто же получает лакомую роль Эвклиона? Этот паразит Панург — обычный раб, у которого чувства комического не больше, чем у слизняка! — Внезапно он застыл. — О нет, а это что ещё такое?

Я проследил за его взглядом к дальнему проходу, по которому распорядитель вёл коренастого бородача. За ним следовал светловолосый великан со шрамом через нос — телохранитель бородатого, в котором я тотчас распознал наёмника-головореза с Субуры. Распорядитель подвел их к дальнему концу нашей скамьи, и они двинулись к нам, усевшись на свободные места рядом с Эко.

Статилий скрючился, прячась от них, и простонал мне на ухо:

— Можно подумать, мне без того мало проблем — а тут ещё этот жуткий ростовщик Флавий с одним из своих громил! Единственный человек в Риме, способный соперничать с Росцием в запугивании!

— И сколько ты ему задолжал? — начал было я, но тут из-за скены внезапно раздался рёв, перекрывший даже разноголосье труб.

— Идиот! Бездарь! Только попробуй сказать, что ты не в состоянии запомнить роль!

— Росций, — прошептал Статилий. — Надеюсь, орёт на Панурга. Ну и норов.

Центральная дверь скены отлетела в сторону, являя нашим взглядам пухлого коротышку, уже одетого для выступления в роскошный плащ из дорогой белой ткани. Его полное лицо исказилось в гримасе, способной вселить ужас в душу любого из его подчинённых — и вызвать гомерический хохот всех прочих. Его легендарный прищур делал глаза почти неразличимыми, но когда он уставился в нашем направлении, мне показалось, будто из них вылетел кинжал и, просвистев мимо моего уха, вонзился прямиком в сердце Статилия.

— А ты, — заорал он, — где ты там болтаешься? А ну, живо за скену! Да не в обход — ступай прямо здесь! — гаркнул он, будто отдавая команду собаке.

Статилий ринулся в проход, взлетел на подмостки и исчез за перегородкой, поспешно задвинув за собой дверь — но, как я заметил, успел украдкой бросить взгляд на сидящего рядом с Эко. Я обернулся, чтобы также рассмотреть Флавия-ростовщика, и он тотчас нахмурился, почувствовав мой взгляд. Настроение у него явно было не слишком подходящим для комедии.

Я прочистил горло и благодушно бросил, наклоняясь через Эко к новоприбывшим:

— Сегодня мы увидим «Горшок золота». — Флавий вздрогнул, сдвинув кустистые брови. — По мне, так это одна из лучших вещей Плавта, а вы как считаете?

Он разомкнул губы, воззрившись на меня с подозрением. Его белобрысый телохранитель пялился на меня с тупейшим выражением лица.

Я отвернулся, пожав плечами.

На площади за нашими спинами глашатай делал последние объявления. Скамьи быстро заполнялись. Запоздавшие и рабы стояли где придется, приподнимаясь на цыпочки. Двое музыкантов вышли на подмостки и спустились в орхестру, где принялись дуть в длинные трубы.

По толпе пробежал шёпот узнавания: зазвучала тема старого скряги Эвклиона — первое указание на то, какая пьеса будет представлена. Распорядитель и глашатай тем временем переместились к публике и расхаживали между рядами, добродушно утихомиривая самых шумных зрителей.

Наконец музыка отзвучала, и центральная дверь с грохотом раздвинулась. На подмостки вышел Росций в роскошном плаще и с маской гротескного довольства на лице. Через прорези виднелись прищуренные глаза; сочный голос эхом раскатился по рядам.

— Не знаете, кто я? Скажу вам коротко[6], — начал он.