Читаем Клетка онлайн бесплатно

Четыре стены грязно-зелёного цвета. Решётки на узком окне. И как насмешка пустой дверной проём без двери. Иди. Тебя всё равно остановят. Иди. Только некуда идти. И незачем. Вся жизнь разлетелась хрупким стеклом — не склеить. Да и некому этим заниматься. Я остался один. Совершенно никому не нужный, выживший только для того, чтобы застрять в тягучем безвременье. Если бы не было смены дня и ночи, я бы думал, что это один бесконечно долгий день. Те же санитары, грубые до омерзения, те же перекошенные лица психов в коридоре, та же безвкусная масса, которую механически пережевываю и глотаю только для того, чтобы не получить от тех же санитаров.

От однообразия уже тошнит. Или это побочный эффект таблеток. В них всё-таки есть толк. Они разорвали канаты, связывающие разум и чувства, и теперь они, разделённые, дрейфуют где-то в кромешной беспросветной тьме. А я медленно ухожу на дно. Не барахтаюсь, не пытаюсь выплыть, даже уже не задыхаюсь. Откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды, ко мне проникают голоса, звуки. А происходящее вокруг вижу будто сквозь замутнённое стекло, отделяющее меня от мира. Просто как сторонний наблюдатель, нисколько не заинтересованный в происходящем действе. А, может, меня уже нет. Меня нет.

— Оле-е-жка, Олеженька-а, — донёсся голос не в меру болтливого санитара Роди. — Особое приглашение нужно? Обед в постель даже в номера люкс не предусмотрен.

«Люкс» достался мне благодаря припадку, случившемуся в первый же день. Никто не мог подумать, что тихий, тощий мальчик забьется в угол кровати и станет оглушающе орать, как на сеансе экзорцизма. Сам не могу понять, как получилось, что дед, пытавшийся меня успокоить, отлетел на пол и ударился головой о тумбочку. Это не я его оттолкнул. У меня не хватило бы сил. Он сам. Сам. Падал, неестественно цепляясь руками за воздух, пытаясь удержаться на ногах. Потом провал…

Помню только, как меня, словно взбесившегося зверя, хватали санитары, а я отбивался, извиваясь всем телом и брыкаясь ногами. Помню, как стальные тиски их рук сменили ремни на запястьях и щиколотках. Краем отъезжающего от укола сознания зацепил брошенную каким-то мужчиной фразу:

— А мальчик-то буйный оказался. В «люкс» его.

«Люкс» — небольшая двухместная палата на две койки рядом с постом. Почему-то здесь всего одна тумбочка, на которой красуется рулон туалетной бумаги. Сказали, что ко мне никого не подселят. Боятся или за него, или за меня.

Поэтому всё время, за редким исключением, я наедине со своими мыслями. В памяти прокручиваю все произошедшее, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию. И ощущаю только пустоту. Даже вспоминая бабушку, единственного родного человека, ощущаю ледяной холод безразличия. Так проходит месяц за месяцем лежания в кровати и разглядывания потолка, который изучил до последней трещинки. Никаких прогулок, кроме перемещения по коридору в столовую в сопровождении санитара. Остается только дышать свежим воздухом через приоткрытую форточку и смотреть, как психи в одинаковых серых казёных бушлатах ходят по усыпанному жёлтой листвой двору лечебницы. Кто-то просто расслабленно гуляет, кто-то нервно марширует, размахивая руками и шевеля губами. Некоторые — их всегда меньше, чем праздношатающихся — сгребают листву граблями в кучу. Получаются осенние уставшие верблюды, прилегшие на газоне.

Я бы хотел выйти под дождь. Так, чтобы он хлестал холодными струями по щекам, чтобы смыл грязь, въевшуюся чёрной смолой в кожу и душу. Стоя в пустой душевой, я часто закрываю глаза и поднимаю лицо вверх, представляя, что на меня попадают дождевые капли. Я всегда захожу последним и один. Это распоряжение моего лечащего врача. Когда я впервые увидел душевые кабинки без дверей и десяток раздетых разновозрастных мужиков, беззастенчиво пялящихся на меня, вдохнул и не смог выдохнуть, будто получив удар под дых, скрутился, скрючился на кафельном мокром полу, закрыл уши ладонями, чтобы не слышать биение сердца, превратившееся в оглушительный набат. На лбу выступил холодный пот. А я скулил, как побитая собака, умоляя не приближаться ко мне. В итоге из душевой меня волоком тащили санитары. А доктор… Доктор сделал правильные выводы.

Он единственный, кто казался нормальным в этом дурдоме. Высокий, широкоплечий, как древнерусский богатырь, со светлыми желтоватыми волосами, почти бесцветными бровями. Когда он говорил, странно дёргал губами, будто пытался сжевать собственные пышные усы.

Как-то он спросил:

— Почему ты никогда не интересуешься, скоро ли тебя выпишут.

— Зачем? — пожал плечами. — Здесь мой домой.

— Некоторые считают это место тюрьмой.

— Моя тюрьма внутри. Не важно, что снаружи.

Он понял.

Октябрь стал последним месяцем, проведённым в болотно-зелёных стенах.

— Собирайся, — Родя швырнул в меня больничный стёганый бушлатик. — Ну что, даже не обнимешь на прощанье?

— Меня выписывают?

— Ага, — ухмыльнулся он. — Списывают. На органы.

Земля ушла из-под ног, и если бы Родя не успел подхватить меня, я бы точно оказался на полу.

— Ты чего? Да пошутил я. Кому нужны твои больные потроха? В клинику пластической хирургии поедешь.

— Зачем?

— Ну как зачем? Вот есть, например, богатый Чебуратор. Бабла немеряно, жизнь удалась, а уши, как у слона, укрываться можно вместо одеяла. А у тебя ушки маленькие, красивенькие. Вот у тебя твои возьмут, а тебе чебураторские пересадят.

Родя сделал укол в плечо, и вскоре страх отступил. Уши, так уши. Это не самое страшное, чего можно лишиться.

— Так что, еще увидимся, — сказал он уже за глухими воротами больницы, оттопырив руками свои большие красные уши и ухмыльнулся.

Водитель тёмно-синего «ниссана» открыл дверь, а Родя запихнул меня в машину и пристегнул ремнём безопасности. Когда клацнули дверные замки, накатили воспоминания о поездке, чуть не ставшей последней. На лбу выступил пот. Водитель всю дорогу молчал, будто забыл о моём присутствии, а я, успокоившись, равнодушным взглядом следил за проплывающими мимо зданиями.

Клиника оказалась современной, со свежим ремонтом, светло-голубыми приятными стенами. Меня осметрела женщина не юная, но и не старая, с красивыми чертами лицами и невыразимо цепкими глазами.

— Дружочек, что же ты сжался в комок? Меня зовут Нина Сергеевна. И я не кусаюсь. Твои анализы в норме. Сегодня всё и сделаем. А пока отдохни немного, телевизор посмотри.

Она проводила меня в одноместную палату, очень уютную, больше похожую на жилую комнату. Включила телевизор и дала мне в руки пульт. Не успел ничего толком посмотреть, как меня пригласили в операционную, где было слишком многолюдно. Несколько парней и девушек, немногим старше меня, стояли в нетерпеливом ожидании. Может, правда, будут использовать меня как пособие для изучения внутренностей? В мозгу вспыхнула слабой искрой мысль: «Надо бежать!». Но вместо этого я послушной безвольной куклой надеваю поданную белую сорочку и ложусь, куда велено. Какая-то пожилая женщина ввела в вену укол, а Нина Сергеевна, держа за руку, попросила сосчитать до десяти. Из последних сил боролся с навалившейся вдруг усталостью, пытался не смыкать веки. Нельзя спать. Иначе конец.

Очнувшись, первым делом схватился за уши, потом за нос. Рукой задел повязку на щеке. Больно. Вскоре пришла Нина Сергеевна.

— Всё хорошо, боец? Оклемался? Завтра сниму повязку, посмотришь, какую красоту я тебе сотворила. А пока отдыхай. Недельку полежишь, думаю.

— А потом?

— Поживём, увидим.

Нина Сергеевна была права насчет красоты. Уродливый, неровный, выпирающий рубец на щеке превратился в тонкую ярко-красную полоску. Отек еще не спал, но уже понятно, что так намного лучше. Она любовно оглядела свою работу, а я ломал голову, пытаясь понять смысл этой истории с операцией.

Через несколько часов после снятия швов, в палату вошёл невысокий немолодой мужчина, волосы которого тронула седина. Я бы подумал, что он ошибся, но следом влетела Нина Сергеевна и с укором выдохнула:

— Витя, была уверена, что сразу же примчишься. Но здесь мог бы и меня подождать, пока освобожусь. Нет же, нетерпячка! Ну что, я была права? Похож на ангела? Пухлые чувственные губы, ровный нос, серые глаза. Почти совершенное лицо. Пока почти. Пройдёт время, и шрам будет практически незаметен.

Мужчина, затаив дыхание, всматривался, ощупывая пытливым взглядом моё лицо и всё более съёживающуюся фигуру.

— Представляешь, если бы он попал в руки к моим коновалам? Они бы превратили это чудо в чудовище! Разве я могла допустить подобное?

— Да ты у меня вообще умница.

Он медленно, как зачарованный, приблизился ко мне, не дойдя пары шагов. Мне хотелось вжаться в стену, раствориться, исчезнуть, вместо этого широко, до боли развёл губы в стороны и оскалился.

Мужчина посмотрел на Нину, но она пожала плечами.

— Вы ещё в рот забыли мне заглянуть, чтоб зубы проверить, — пояснил я свои действия.

Нина хихикнула, а мужчина поднял широкую бровь, немного подумал, а потом протянул руку и положил на моё плечо. Я дёрнулся словно от электрического разряда, и отскочил на край кушетки.

— Не подходите! Никогда не смейте меня трогать.

— Не бойся, я друг. Я о тебе позабочусь. Обещаю, — убрав руку и отступая назад, сказал мужчина.

— Не передумал? — подала голос Нина.

Он покачал головой и вынул из кармана пиджака пухлый конверт.

— Я сегодня же переговорю с главврачом, — Нина бегло пересчитала купюры. — Он оформит нужные документы. У парня из родственников только прибабахнутая тётка-алкоголичка. Оформишь опеку, господин Астафьев, — и он твой.

— Бить будете? — осмелев, прервал господина Астафьева. На секунду между его бровями углубилась складка. Он смотрел снизу вверх, сидя передо мной на корточках, ловил мой взгляд и, судя по выражению лица, ему совсем не нравилось то, что он в нём читал.

— Неужели я похож на садиста?

Откуда мне знать? На лбу у него маркером не написано. А я уже понял, что лица могут врать. Внутреннее содержание не всегда соответствует красивому фасаду. Поэтому молчу. Не дождавшись ответа, он убеждает, уговаривает:

— Обещаю, я никогда тебя не обижу. Я позабочусь о тебе, — широкая ладонь мягко накрыла моё колено. И тут же мои пальцы вцепились за край койки, и кажется, ещё немного, и раздастся хруст суставов. Он заметил, как напряглись мои руки, как побелели костяшки, с печальным вздохом поднялся и сел на койку у противоположной стены:

— Я не причиню тебе зла. Никогда.

Он придирчиво осмотрел палату. Уголки его губ брезгливо поджались.

— Раньше я не встречал живых ангелов. Я мало, что знаю об ангелах, но точно уверен — им не место в дурдоме. Олежек, тебе будет гораздо удобнее в нормальном жилье, со всеми необходимыми удобствами. Эти стены, зеленые стены! Они сведут с ума кого угодно. Представь: красивая, уютная комната, светлая, чистая, без въевшегося запаха хлорки, цветочки, компьютер, телевизор, полный холодильник еды.

Смотрю в окно. Начинает накрапывать мелкий дождик, оседая на стекле прозрачными кляксами. Астафьев что-то говорил, говорил. Бессвязно. Или это я не могу всё связать воедино. Похоже, он боится замолчать, боится услышать мой ответ.

— А сад? У вас есть сад? — слишком резко повернул голову в его сторону.

Он растерялся.

— Ну, сад это громко сказано. Пара вишен, слив. А еще скамейка есть, старая такая, деревянная под черёмухой.

— И мне можно будет гулять?

— Не то что можно, даже нужно. Ты хочешь поехать со мной? — он подошёл и протянул руку.

Хочу ли? Точно знаю, что не хочу извиваться под ударами санитаров. Мокрые простыни, скрученные жгутом, с чем-то твёрдым внутри, за любую провинность, за истерику, за слёзы, за крики. Нет следов — значит, не было. Кто тебе, дурачку, поверит? Не хочу, не хочу больше терпеть боль. Не хочу, чтобы привязывали к койке ремнями. Не хочу пугаться бормотания и гримас психов, с которыми сталкиваюсь в узких коридорах и столовой.

Медленно протянул пальцы к его ладони и неожиданно для себя вцепился в неё мёртвой хваткой. Вдруг он передумает и оставит меня здесь? Может, я его не так понял и это не приглашение? Так и вышли за дверь, вдвоём за руку. Он не делал попыток отстраниться, даже успокаивал, когда невольно шарахнулся в сторону от «шкафа» в тёмном костюме, переминающегося с ноги на ногу возле дверного проёма. По молчаливому знаку Астафьева этот здоровенный мужчина бережно набросил на мои плечи лёгкую ветровку. Она немного великовата, хранила древесные ноты парфюма, пахла теплом и домашним уютом.

На улице дождь моросил неприятными холодными каплями, довольно прохладно, но я не хотел отцепляться от спасительной руки, даже для того, чтобы надеть куртку, как нужно. Оглянулся на серое, угрюмое здание лечебницы. В одном из окон маячил Родя. Жаль нельзя показать ему «фак», иначе не застегнутая куртка упадёт в грязь.

То, что господин Астафьев не бедствовал стало понятно исходя из факта наличия у него личной охраны. А когда чёрный «range rover» свернул на мост через Малую Невку в сторону Крестовского острова, я предположил, что на утренний бутерброд с маслом и красной, а может, и чёрной, икрой он зарабатывает. Однако дом меня разочаровал. На фоне соседних зданий элитного закрытого посёлка он смотрелся слишком просто. Не вычурно, не помпезно, без малейшего намека на шик. Обычный двухэтажный дом из тёмно-коричневого кирпича, таращащий круглые окна мансарды на выложенный серой плиткой двор. То, что хозяин не так уж прост, подтверждал только пост охраны у глухого высокого забора. Внутри убранство дома не претендовало на роскошь. Всё слишком просто. Астафьев подтолкнул меня вверх по деревянной лестнице. На втором этаже располагалась комната, которую он так красочно расписывал мне в палате. Светлая, даже в такую пасмурную погоду, с пушистым бежевым ковром на полу, прежде чем наступить на который я старательно потёр носками по половицам. На окнах горшки с разноцветными фиалками. Полутораспальная кровать застелена бельем в мелкий цветочек. На неё он меня и усадил. А сам исчез, чтобы через несколько минут появиться с темноволосой женщиной, прячущей смешливые глаза за толстыми линзами очков.

— Маша, просто Маша, никаких теть-моть, — представилась она и тут же начинаела экзекуцию. Продрав свалявшиеся волосы гребнем, потащила в ванную, помогла раздеться, нисколько не церемонясь с больничной робой, и запихнула меня под душ. Потом абсолютно голого, успевшего кое-как обмотать бедра махровым полотенцем, вернула на то же место, откуда взяла под внимательный взгляд господина Астафьева.

Он смотрел так же, как в первый раз в клинике пластической хирургии, медленно скользя взглядом по плечам, рукам, исхудавшему торсу, разглядывал шрамы на теле. Подошёл, взял мою руку, нахмурился:

— Откуда они? Откуда эти шрамы на запястье, кто тебя кусал?

Почувствовал, как клубами тьмы, накатила дурнота, тело начало бить ознобом, вырвался и зашипел на него:

— Не трогай их. Не трогай. Это мои, мои воспоминания. Не отдам их тебе. Ничего не отдам.