Читаем Кавитри онлайн бесплатно

Часть первая Глава 1 Последний сегодняшний поезд опаздывал. Форменная темно-красная льняная рубашка, истрепанная и выцветшая, липла к телу, и Кави оттягивала воротник, чтобы подуть на разгоряченную кожу. Вместе с другими носильщиками она спасалась от зноя в тени огромного старого баньяна с косматыми висячими корнями. Здесь разило потом, табаком, немытыми волосами и зловонным дыханием. Эта убийственная смесь заставляла всех прочих обходить дерево стороной. Вот и идите мимо, подумала Кави, сморщив нос. Настроение было под стать мерзкому смраду. Под вечер носильщики совсем вымотались и готовы были сорваться по любому поводу. Мало того, в перерыве явился смотритель Муту, самый главный на станции. Вразвалочку пошел мимо них, протянув ладонь и щелкая пальцами. Гоните, мол, монету. Кави заворчала под нос, скрипнула зубами. И отдала ежемесячную «пошлину» за работу на этой платформе. Весь ее сегодняшний заработок, до последнего райяля, перекочевал в оттопыренный карман смотрителя. Теперь Кави мрачно поглядывала на него, стоящего на противоположной платформе на небольшом помосте. Он пристально глядел куда-то в подзорную трубу. Его белый лунги [1] ниспадал ниже колен, а на талии был свернут в плотный жгут. Лоб пересекала широкая полоса пепла, знак скорби: лихач на паровой рикше переехал его кота. В стороне, подальше от носильщиков, под ржавым навесом собрались пассажиры. Они тоже истекали потом и томились ожиданием. А вот торговцы-лоточники ничуть не страдали от зноя, подсчитывая дневную выручку. Нищие устало улеглись навзничь, обмахиваясь листами газет, но краем глаза следя за смотрителем Муту. На платформе как будто случилась кровавая резня: тут и там краснели кляксы бетелевой жвачки [2] . Повсюду стояли специальные медные плевательницы, но в них почему-то редко попадали. Такое повторялось каждый год. Здесь, в Бохане, было единственное на юге отделение магической академии. И в день испытаний все жители окрестных городов и деревень, кому исполнилось шестнадцать – либо кто не успел попробовать свои силы раньше, – устремлялись сюда с мечтами о лучшей жизни. Каждый хотел узнать, может ли стать магом. Даруют ли Джинны ему, одному из десяти тысяч, свою благосклонность. Сегодня опаздывали все поезда. Каждый был битком набит. И каждый год в этот день Кави без сил брела домой, хромая, с надорванными мышцами. Умыться, поесть – и назад, в город, чтобы встать в длинную извилистую очередь перед входом в административное управление Вэйголы (или просто «Управление», как здесь говорили). И в который раз испытать удачу. Кави, сидя на корточках, чуть сдвинулась в сторону – рядом пристроился парень из племени гашани. Он только недавно спустился с гор, и справа ото рта темнела свежая татуировка: один клык. Знак того, что он не сумел пройти обряд посвящения. Он и его соплеменники стояли в обществе лишь на ступень выше тэму – потому что ниже попросту некуда, и Кави невольно его жалела. Муту назначил беднягу уборщиком, и теперь несчастный с позеленевшим лицом и пустыми глазами таращился на смотрителя, как в трансе. Кави знала, что довело его до такого состояния – вокзальные туалеты. В первый месяц работы ей приходилось не легче. Даже труднее, припомнила она, отгоняя от лица муху. Ее попросту не хотели брать. А когда все-таки взяли, то вечно шпыняли, ругали и лупили метлой за малейшую оплошность. Лишь через несколько недель ее вообще допустили к багажу пассажиров. Смотритель Муту вдруг насторожился. Сложил и опустил свою трубу, засунул под мышку. Чуть согнул колени, поддернул лунги и плавным движением ударил в бронзовый колокол над головой. Бомм, – гулко разнеслось над платформами, и началась ужасная суматоха. Кави стремительно сдернула повязанный вокруг талии кусок ткани, обмотала тюрбаном вокруг головы. Затянула потуже, похлопала, проверяя жесткость, но осталась сидеть на корточках, хотя остальные носильщики уже вскочили на ноги. Ее взяли на работу с одним жестким условием: ты, тэму, подходишь к пассажирам последней. Она учуяла поезд еще до того, как увидела. Сперва резко потянуло дымом, потом донеслось тяжкое пыхтение. Оно все нарастало, и вот по ушам ударил оглушительный рев – показался локомотив, длинная цилиндрическая махина. Он бешено вращался, в его недрах оранжево мерцал мааин. Локомотив пролетел мимо, и за ним, догоняя собственные тени, помчались темно-красные вагоны. Поезд не успел толком остановиться и еще шипел, а пассажиры уже повалили из дверей на платформу. Носильщики рванулись к ним. Торговцы поспешили следом, нищие потянули вперед костлявые руки, жестами изображая еду и показывая на пустые животы. Но пассажиры не обращали внимания. А носильщики, подхватив багаж, грубо отпихивали нищих, показушно оберегая имущество клиентов. Кави ждала, теребя воротник рубашки. Еще немного, и придет ее очередь! Женщина в ярко-зеленом сари выпорхнула из вагона первого класса. Уперла руки в бока и повела взглядом по платформе, выбирая подходящего носильщика. Кави облизнулась. Идеальный клиент! Одинокая, богатая пассажирка, путешествует налегке, но слишком изнежена, чтобы нести багаж самой. Живо представилось: вот она сажает богачку в рикшу, ссыпает в карман честно заработанные деньги, топает домой, в трущобы, где ее ждет лучший друг Хайбо. Он помогает ей с «камуфляжем», и вот она уже спешит в Управление – сперва, конечно, заглянув в «Экстра-класс Доса „У Мерфи“». Сердце уже заколотилось в предвкушении. Вот только… только… Паренек гашани все так же сидел на корточках рядом с ней. Она обернулась, цокнула языком. – Эй, чего ждешь? Он вздрогнул, нервно глянул на нее и тут же отвел глаза. – Мне велели идти последним. Кави удивленно вскинула брови. Неужели она поднялась на одну ступеньку по здешней служебной лестнице? – Хватит сидеть, – она хлопнула его по плечу, – вперед. Хорошо заработаешь! Он сглотнул. Поерзал на месте, не решаясь подняться. – Но мне велели… – Да ладно, иди! – Кави легонько подтолкнула его. Гашани встал на ноги, нервно обтер ладони о штаны. Снова опасливо покосился, но все же дернул головой в благодарность. Кави кивнула в ответ и снова стала наблюдать за вагоном первого класса. Вот вышел какой-то политикан, его тут же окружила толпа сторонников. Они навешали на него жасминовых гирлянд по самые уши и с почтением повели через расступающуюся толпу. Кави хмуро глядела, как его блестящая лысина постепенно удаляется. Сколько раз она слушала, как эти чутии [3] разглагольствуют на ярмарках, выступают на предвыборных митингах! Когда-то Раайя была одним из вольных городов-государств, пышных и величественных, а стала всего лишь колонией Крельской Империи. И была ею почти шесть веков, а потом, полтораста лет назад, обрела наконец независимость и оказалась в руках этих гадких, корыстных… Ага! На выходе из того же вагона первого класса стоял высокий мужчина, щурясь сквозь очки в золотой оправе. Однозначно, сахиб – и держится надменно, и одет богато: узкие брюки, дорогая рубашка, модный галстук, идеально уложенные и напомаженные волосы. Кави покрутила головой, удостоверилась, что никто к нему не спешит, и только тогда поднялась на ноги. Не сводя с пассажира глаз, протолкалась сквозь толпу и вышла прямо перед ним. Вскинула руку в традиционном приветствии – тыльной стороной ладони ко лбу. – Сахиб! Багаж? Мужчина обернулся. Повел взглядом по платформе, явно высматривая другого свободного носильщика, потом сморщил нос, прикрыл тонким вышитым платком. Кави тоже от него покоробило, но она не подала виду. – Сахиб? – Купе 12А, – страдальчески вздохнул он. – Благодарю, сахиб! В купе 12А оказалось целых три тяжеленных чемодана. Застонав от досады, Кави пнула один по твердому краю. Ну почему вечно так не везет? На что ему сдались аж три чемодана? Она стояла, хмуро глядя на пол. На багаж. На сиденья и столик. На широкое прозрачное окно. А там, на платформе, толпились пассажиры. Семейные сбивались в кучки, громко окликая детей, чтобы не отходили далеко. Парочки устало улыбались, склонялись друг к другу прошептать что-то на ухо. Касались плечами, старались подольше задержать в ладони задевшие ее пальцы. Взгляд Кави потеплел. Чуть подальше маленькая девочка осторожно вела через толпу свою старую бабушку. Какой-то мужчина подтрунивал над сердитой женой. Компания друзей весело шутила и энергично махала продавцу рисовых лепешек идли. Кави упрямо сжала губы, опустила взгляд. Тяжело, прерывисто вздохнула. Все хорошо. Я в порядке. Шум вокзала отдалился, перешел в глухое гудение, в шорох сухих листьев. Этот шорох вплывал в уши вместе с добрым смехом ее отца и всхлипами маленького братика Хагана. Она прижимала его к груди, завернутого в простыню. Второй брат, Камит, почти пяти лет от роду, прыгал вокруг, без конца повторяя: «акка, акка, ты слышишь?» Она по очереди подняла каждый чемодан, прикидывая вес. Руки дрожали. Всегда слышу, Камит. Она их обязательно найдет. Они живы, они остались где-то там, и она их отыщет. Пройдет испытания, станет магом и найдет их с помощью Ловца. Кави надула щеки от натуги, по одному вынося чемоданы на платформу, где сахиб ждал, по-прежнему не отнимая от лица кружевного платочка. Поставив последний, потянулась до хруста в спине, потом наклонилась, водрузила один чемодан на голову, другой взяла в левую руку, а третий, самый легкий – в правую. Так можно было заодно поддерживать тот, что на голове. Крепко стиснула зубы: плечи ныли, ноги гудели, а натруженная под вечер шея затекла и немилосердно болела. Сахиб шел следом, и ему было все равно. Он не глядел на нищих и жестом отгонял торговцев. Хотя один, самый наглый, таки подскочил и выкрикнул прямо ему в лицо: – Сахиб, попробуйте самосу! Для вас совершенно бесплатно! Вот паскуда, мне бы хоть раз предложил, мрачно подумала Кави. Свирепо зыркнула на торговца, крякнула и поправила чемодан на голове. Шаг, еще шаг, и еще. Превозмогая боль, она вела сахиба дальше. Платформа буквально кипела от всеобщего возбуждения. Со всех сторон неслось одно и то же: испытания! Экзамены! Щедрая стипендия, права на землю! Какой авторитет, какой престиж! Все двери будут открыты! – Жаль, нельзя самому выбрать. Я хочу учиться на боевого мага! – заявил матери какой-то пухлый мальчишка, и та одобрительно погладила его по голове. – А если Джинн выберет меня, – капризно мяукнула девчонка с двумя хвостиками, – то после учебы я буду преподавать в Вэйголе! С тех пор как Кави исполнилось шестнадцать, она пыталась уже пять раз. В самый первый ее остановили на входе и спросили, что ей нужно. «Пройти испытания, сир-джи», – ответила она. Хавальдары, стоявшие в охране, дружно кивнули, переглянулись и избили ее так, что не осталось живого места. Во второй раз Кави дождалась темноты и взобралась по стене. И обнаружила, что поверх нее насыпали битое цветное стекло. Вниз она свалилась с громким и болезненным «Ой-ей!». В третий раз она нарвалась на хавальдара Бхагу, которого только что перевели в Бохан из Азраайи. И с этого момента все стало гораздо, гораздо хуже. Нет, никакой закон не запрещал Кави пройти испытания. Раайя считалась светским государством, свободной республикой, где все граждане равны в правах. Но были и негласные правила жизни, слишком глубоко засевшие в людском сознании. Они поколениями передавались от родителей к детям, из уст в уста. Никто их никогда не записывал, все и так знали: тэму ни в коем случае нельзя допускать до вступительных испытаний в Вэйголу. Довольно мы от них натерпелись. Кави рявкнула на стайку мальчишек, чтоб убрались с дороги, и подошла наконец к арке с большим желтым указателем. Надпись на нем гласила: Добро пожаловать в Бохан! Лучшие развлечения! Лучшие пляжи! Лучшие доса! Внизу какой-то остряк совсем недавно намалевал: Твоя мамаша тоже первый сорт. За пределами вокзала на дороге царил полный хаос. Рикши, велорикши, телеги и конные повозки – все теснили друг друга, стремясь подъехать поближе к платформе. И сигналили так отчаянно, будто сам Раэт унесет их в преисподнюю, стоит хоть на миг умолкнуть. Пар от двигателей смешивался с густым, резким запахом плавящегося на солнце асфальта. Горло мгновенно сдавило, едва Кави открыла рот. – Рикшу, сахиб? Или повозку? Сахиб указал на паровую рикшу, похожую на гигантского ежа. Водитель, расположившись на заднем сиденье, читал газету. Заметив, что Кави ковыляет с чемоданами в его сторону, он нехотя освободил место пассажиру. Погрузив багаж, Кави повернулась к клиенту, снова козырнула. – Сахиб? Он скользнул по ней взглядом, недовольно свел брови. – Сахиб, – повторила она, протягивая ладонь. – Ах, да, – кивнул он, сунул руку в карман, достал райяль и кинул ей. Кави моргнула, не желая верить глазам. – Сахиб? Всего райяль? – А разве я должен больше? – бросил он. – Но сахиб… Эта работа стоила, по меньшей мере, шесть райялей. – Пожалуйста… Клиент нахмурился еще больше. – Прочь, иначе и это отберу, – процедил он, демонстративно протягивая руку. Кави зажала монетку в кулаке. Глянула ему в лицо, в холодные жестокие глаза. Такие безразличные, такие… мертвые. И то, что сдавливало ей грудь, тот огонь, что всегда, всю жизнь тлел внутри, рванулся вверх. Выше и выше, помчался по венам, опалил гортань, запульсировал в пальцах, в висках. Отозвался в ушах глухим шепотом: давай же, это так просто. Протяни руку, возьми его за горло и стисни. Почувствуй, как пальцы впиваются в плоть и сминают ее, как хрустят кости. Услышь его последний… Кави с шипением втянула воздух сквозь зубы. Отвела взгляд, согнулась в поклоне. Заглушила берсерка, сидевшего там, в глубине. – Я… благодарю, сахиб, – пересохшими губами пролепетала она, медленно пятясь. Глаза слезились, она вытирала их тыльной стороной ладони, пока не перестало течь. Что же теперь делать? Вернуться на платформу, поискать другого клиента? Она с силой сжала ладонь, монетка больно впилась в кожу. Нет, уже некогда. Хайбо ждет. А ей еще надо подготовиться. Глава 2 – Зофан-джи, вы не видели Хайбо? Седой старик, негласный правитель трущоб, сидел на пороге своего домика. Опустив на колени руку с мундштуком кальяна, он глядел, как солнце садится, золотя соломенные крыши хижин и коричневатые палатки. Снова глубоко затянулся и перевел взгляд на Кави. Мимо хижины Зофана устало ковыляли мужчины, женщины и дети – голодные, измученные. Но каждый из них поднимал голову и улыбался старику, а тот отвечал на приветствия благосклонным кивком. Кави с силой зажмурилась, поскребла голову – она чесалась под только что надетым, страшно неудобным париком. Глаза болели от темной пудры, которую она нанесла вокруг них, чесались от длинных накладных ресниц, приклеенных на веки. Хайбо сказал, это должно сработать, а она ему доверяла. – Кавитри? Это ты? Даже Зофан, и тот ее не узнал. Значит, точно сработает. – Я, – кивнула она, – а вы не знаете, где Хайбо? Приятель должен был ждать в хижине – поглядеть на нее в «камуфляже» и убедиться, что все получилось как надо. Зофан вздохнул. – Садись. Кави моргнула. – Зофан-джи, мне надо… – Тебе лучше сесть, – повторил он, посуровев. Кави не посмела ослушаться и села, скрестив ноги, напротив него, стараясь не помять новый шальвар-камиз [4] . Всю свою жизнь Зофан провел в трущобах Бохана. Выступал судьей в тяжбах, решал, где селиться новичкам, – короче говоря, управлял здешними порядками. Если б не он, Кави до сих пор бы мыла полы в борделе Тетушки-джи на побережье, а Хайбо ползал бы по сточным канавам. Из всех жителей трущоб только Зофан не относился к ним как… к тэму. – Я сделал для вас двоих все что мог, – сказал он. – И ты это знаешь. Кави кивнула. Где-то внутри медленно росла тревога. Зофан молчал долго. – Хайбо, – наконец сказал он, – не вернется сегодня домой. – Почему? – Кави склонила голову набок. Зофан провел толстыми, заскорузлыми пальцами по седой бороде. – Дольмонда. – Бандиты? Он кивнул. – Хайбо уже шел домой и решил срезать дорогу. Через Никетанскую колонию. У Кави кровь застыла в жилах. Эту территорию контролировала Дольмонда. – Нет, он не мог! Знает же, что… – Мало ли почему он так решил. Может быть, торопился. – Но он не стал бы… Она умолкла, горло вдруг сжала резкая боль. Бандиты Дольмонды четко дали понять, что тэму на их территорию хода нет. И Кави, возвращаясь в трущобы, всегда обходила ее стороной, даже если это означало лишний час дороги. Хайбо знал, что туда нельзя. Знал. Зофан вдруг поник плечами. – Его забрали в Городскую больницу. Кави сглотнула. – Ранен? Тяжело? – Дела плохи, – покачал головой старик. У девушки упало сердце. – Мне надо идти, Зофан-джи, – дрогнувшим голосом сказала она, поднимаясь. Он кивнул, отводя взгляд. – Мне жаль. И Кави помчалась бегом по извилистым, покрытым лужами улицам Бохана. Когда в боку закололо, перешла на быстрый шаг. Больница располагалась в восточной части города, рядом с мастерской артефакторов «Терамалли и сыновья». Туда, несмотря на поздний час, до сих пор стояла очередь. Музыканты хотели настроить ситары и потуже перетянуть таблы [5] , танцорам зобанатима нужно было отрегулировать браслеты для рук и ног, а жрецы держали в руках коробки с гонгами и колокольцами. Кави разметала эту толпу, словно шар – ряд кеглей. Позади нее ругались на все лады, но она уже не слышала, стрелой влетев в двери больницы – единственной в этом городе, где помогали тем, кто не мог позволить себе услуги целителя. – Где парень-тэму? – хрипло выдохнула она, обращаясь к женщине в голубом сари, что-то писавшей за стойкой регистрации. – Первый этаж, хирургия, – ответила та, не поднимая головы. Его тело она увидела в коридоре. С обеих сторон каталки капала кровь. – Хайбо? Время словно замедлило бег. От каждого вздоха ребра ходили ходуном. Кави прислонилась спиной к стене, и тут колени ослабли. Она медленно сползла вниз. – Хайбо… – А, так вы его знаете? – В коридор вышел мужчина в окровавленном фартуке. – Сложные открытые переломы, – сказал он, указывая на ногу Хайбо, рассеченную ниже колена, – к тому же раны загрязнены мочой. Мы пытались ампутировать, но было слишком поздно. Пытались? Кави не сводила глаз с останков друга, и губы у нее дрожали. Грудь Хайбо сплошь покрывали кровоподтеки и раны, на лице навечно застыла гримаса ужаса. Пустые глаза с темно-красными, как у всех тэму, радужками были выпучены, на белках виднелась сеточка лопнувших сосудов. Ему даже не дали обезболивающее перед операцией?! – Почему? – пролепетала Кави. – Видите ли, инфекция… – Почему??? – в полный голос повторила она. – Мисс? Добрее Хайбо она не знала никого. Он всегда улыбался. Всегда готов был помочь. Они были ровесники, но он смотрел на нее снизу вверх и называл аккой – старшей сестрой. – Обещаешь вернуться за мной, акка? Ну, когда станешь магичкой, — спрашивал он, доверчиво распахнув глаза. Она со смехом кивала, и он продолжал: – Вот заделаешься боевым магом, а я стану твоим Клинком. Буду тебя защищать , – и махал воображаемым мечом. Кави протянула руку, закрыла ему глаза. – Мисс! Пожалуйста, не трогайте тело. – Может, тоже попытаешь удачу? – спрашивала она, пихая его кулаком в бок. Хайбо только качал головой. – Я видел, что они там с тобой делают, акка. Я так не хочу. Его взгляд туманился, устремлялся куда-то вдаль, лицо делалось печальным. – Но если уж выбирать, то я б стал артефактором. Целители платят очень жестокую цену, я так не смогу, а быть боевым магом слишком… страшно. Нет, лучше уж артефактором. Тогда если и пришлось бы чем платить, то только воспоминаниями. А у меня много таких, с которыми охота расстаться. – Извините, – прошептала Кави, шмыгнув носом и стараясь не заплакать. – Ничего, – сказал хирург, – но вам надо идти. Тело скоро отправят на кремацию. Кави легко коснулась волос Хайбо, жестких от засохшей крови. – Можно мне остаться до нее? – Ну хорошо, – вздохнул врач, – оставайтесь. Только не трогайте его больше. Кави кивнула. Подождала, пока врач уйдет, и взяла Хайбо за руку, переплела его пальцы со своими. – Хайбо… Как тебе, наверно, было больно. И страшно. И одиноко. Девушка сжала его распухшие, окоченевшие пальцы. – Ты что же, – непослушными губами прошептала она, – решил срезать дорогу, чтобы успеть ко мне? Зачем, Хайбо? Я же не… Слезы все-таки хлынули ручьем. Кави забилась в рыданиях, стискивая холодную, безжизненную руку. Так и держала, пока за ним не пришли. А потом, стоя в пропахшем антисептиком коридоре, где до ушей то и дело долетали стоны и крики больных, глядела, как его увозят. Глядела и с растущей уверенностью думала: я не буду так жить. Я из этого выберусь. Когда она подошла к Управлению, уже стемнело. Очередь на вход заворачивала за угол и уходила аж за перекресток. Газовые фонари заливали улицы грязно-желтым светом, а длинные тени, причудливые и зловещие, словно готовились схватить когтистыми лапами тех, кто собирался войти в ворота. Кави тоже встала в очередь, стараясь не поднимать глаз, и ни с кем не разговаривала. Секунды текли, сливались в минуты. Вот человек, за которым она стояла, шагнул вперед, и она заняла его место. Мимо очереди, оглядывая будущих студентов, неторопливо прохаживались хавальдары. Торговцы сновали из стороны в сторону, перекрикивали друг друга, предлагая ожидающим всякие сладости. За сок из сахарного тростника просили прямо-таки заоблачную цену. И никто не обращал на Кави внимания. Она была просто одной из множества кандидатов. План сработал! Очередь еще продвинулась, и сердце забилось быстрее. Все было не зря, Хайбо . Не зря она ночами тайком обдирала головы мертвецов, срезала с них кожу, чтобы потом отнести волосы мастеру париков и убедить этого старого брюзгу сделать именно то, что ей надо. А потом они с Хайбо пошли на барахолку, где с великим трудом добыли у перекупщицы потрепанный шальвар-камиз и пару резиновых сандалий… Кави вздохнула, моргнула тяжелыми веками. За одежду ей пришлось отдать старой карге последние сбережения. Но ты был прав, оно того стоило. Конечно, был риск, что служители Вэйголы прогонят ее прочь. Но если не попробовать, не узнаешь. Сначала попади внутрь, говорил Хайбо, потом будешь об этом думать. Кави согласно кивнула, сделала еще шаг вперед. И увидела огромные кованые ворота, вход в Управление. Она была у цели. Там, внутри, будет всего одна попытка. Если Джинн отвергает тебя, это навсегда, второго шанса не бывает. Кави промокнула рукавом пот со лба. Очередь подползала ко входу. Она хорошо подготовилась и точно знала порядок испытаний. Сначала проверяют на выносливость: сможет ли она выдержать мощь и тяжесть Джинна. Если пройдет, ее допустят к артефакту времен Первых Магов. Этот артефакт в обмен на некоторые воспоминания поможет ей предстать перед Джиннами. Если один из них ее выберет, останется третье, последнее испытание: нужно будет показать, что Джинн даровал ей способность направлять его мааин. Дух, Мост и Орудие – вот как звались испытания. И Кави была готова их пройти. Уже давно готова, целых пять лет. Оставалось лишь попасть в это проклятое богами место. И сегодня она сможет. – Ребята, не надо, прошу! Кави оглянулась, вытянула шею, стараясь увидеть за головами остальных причину шума. И увидела: прямо перед воротами группа сорванцов постарше издевалась над мальчиком с корзиной кокосов. Стащив один, они перебрасывали его друг другу, а мальчик бегал за ними, тщетно пытаясь поймать свое добро. – Ребята, ну пожалуйста, это ведь на продажу… Один из хулиганов толкнул мальчика в спину, и тот ткнулся в землю лицом. Корзина упала, кокосы посыпались, покатились, подпрыгивая, в разные стороны. Мальчик кое-как поднялся, сдавленно вскрикнул и бросился вперед, скорее собрать. И тут его схватили сзади за руки. Вцепились в волосы, тычком в ребра заставили согнуться. Ударили в челюсть, а когда рот открылся, пихнули туда пригоршню грязи. Мальчик задыхался и отплевывался, по щекам текли слезы. Его мучители захохотали, кто-то потребовал скормить ему добавки. Кави, не отрываясь, глядела на несчастного паренька. На грязь, залепившую ему зубы. На безразличные физиономии людей в очереди. Почему все стоят и смотрят? Почему никто ничего не делает? Помоги ему. Но этот мальчишка даже не тэму. Он такой же, как ты. Помоги ему. Люди равнодушно смотрели, как унижают слабого. Ни один не вышел ему на помощь. С Хайбо было то же самое? Толпа так же стояла и молча глядела, как бандиты его мучают и избивают? Как ломают ему ноги, как мочатся на него? А если бы это был твой младший брат? Ты бы тоже стояла и смотрела? Если бы… Если бы какие-то хулиганы издевались над Хаганом или Камитом, что бы она сделала? Что? Тяжесть, сдавившая грудь, ушла, стало легко. Отделившись от очереди, Кави перекинула через плечо косу парика, подошла к заводиле и ударила так, что он взвыл. Дружки тут же подскочили, окружили ее. Тогда Кави сняла сандалию и с размаху треснула одного по лицу. Они застыли как вкопанные. Выругались и кинулись врассыпную. Повернувшись к мальчику с корзиной, Кави протянула ему руку помочь встать. Он оперся на нее, поднялся, стал отряхивать одежду. Выплюнув грязь, уже открыл рот сказать «спасибо», но так и замер. Глаза стали круглыми, как блюдца. Он шагнул ближе, заглянул ей в глаза. Кави вздрогнула и отшатнулась. Провела рукой по лицу, коснулась век и обнаружила, что ресницы отклеились. – Тэму? – прошептал паренек. Его лицо исказила гримаса отвращения, вены на шее налились, он набрал полный рот слюны, все еще смешанной с грязью. Да чтоб тебя! Обильный плевок с громким хлюпаньем угодил Кави прямо в лицо. – Чутия тэму! – крикнул мальчишка и кинулся собирать свои кокосы. И тогда на плечо Кави легла тяжелая сильная рука. Вздрогнув, девушка обернулась и встретилась взглядом с человеком, которого меньше всего хотела видеть. С хавальдаром Бхагу. Страж порядка протянул руку и сорвал парик с ее головы. Заколки и шпильки посыпались на землю. Он брезгливо дернул навощенными усами и прорычал: – Опять ты! А ведь я предупреждал. – Сааб-джи… Он схватил ее за шею, выволок на середину улицы и швырнул на землю. Проезжавшие мимо паровые рикши засигналили, начали с визгом тормозить. Водители плевались и ругались, но, увидев хавальдара, тут же умолкали. – Встать, – велел он. Кави подчинилась, старательно отводя взгляд от глазеющей очереди. – Подними руки, сожми кулаки, – приказал Бхагу. – Сааб-джи? – переспросила Кави, теребя рукав и соображая, как выпутываться. Хавальдар подошел ближе. – Вы, тэму, вроде бы знатные бойцы, а? Подними кулаки, я сказал! Кави стиснула зубы и помотала головой. – Давай, а то хуже будет, – прошипел он и поднял собственные устрашающие кулаки на уровень глаз. – Вот так. А ну, живо! Холодный, безымянный ужас вполз под кожу, скрутил болью живот. Кави очень неохотно, но все же подняла дрожащие руки, стиснула кулаки. – Вот и хорошо, – кивнул Бхагу, опуская руки, – а теперь крикни. – Сааб-джи? – Ваш боевой клич. Кави вытаращила глаза. Облизнула соленые от пота губы. – Я не могу, сааб-джи. Боевой клич тэму нельзя произносить вслух. Будь Раайя по-прежнему крельской, за это раздели бы догола, привязали за руки к столбу на базарной площади и исхлестали бы кнутом до потери сознания. Сейчас же… Официального запрета не было, но Кави очень не хотела проверять, что будет, если нарушить неофициальный. – Я жду, – потребовал Бхагу, опуская руку на длинную дубинку-лати при поясе. – Пожалуйста, господин… – Ну! – рявкнул он. Кави прижала локти к бокам, судорожно, прерывисто вздохнула и прошептала: – Аадхайер Тэму. – Громче! Кави не посмела ослушаться. – Аадхайер Тэму! – дрожащим голосом повторила она. – Ага! – довольно ухмыльнулся хавальдар, поворачиваясь к собравшимся. – Все слышали, да? Очередь согласно загомонила. – Ну что ж, тогда у меня нет выбора, – сказал Бхагу, ни к кому конкретно не обращаясь. А потом сгорбился и бросился на Кави. Она не успела опустить руки. Первый удар, с широкого, мощного замаха, пришелся в предплечья, Кави зашипела от боли, пошатнулась. С трудом устояла на ногах. Второй удар, снова туда же. Но тело успело среагировать, развернуться. Кулак хавальдара врезался в плечо так, что у нее лязгнули зубы. Левая рука по всей длине налилась ноющей болью. Бхагу бил ее по рукам снова и снова. И в конце концов Кави бессильно уронила их, открыв для ударов голову. И вдруг – так глаза привыкают к темноте – начала видеть, каким будет следующий удар, хотя кровь все так же шумела в ушах, а сердце безумно колотилось. Она видела все: замах, полет кулака и куда он метит. И движения хавальдара, миг назад такие быстрые, неотвратимые и жестокие, как будто замедлились, стали вялыми. Теперь можно было уклоняться от его ударов. Проще простого. А еще – перехватить его руку, оттолкнуть от себя. Сделать так, чтобы он потерял равновесие и открылся. И нанести ответный удар. Кровь вскипела адреналином. Исчезла очередь перед воротами, исчезло все, кроме Бхагу и его летящего кулака. Ярость росла где-то внутри, заходилась безумной жаждой крови. Берсерк рванулся наружу, сдавил ей горло, овладевая… Нет. Кулак ударил ее в висок, словно молот. В глазах ослепительно вспыхнуло и потемнело, уши заложило. Справа в голову словно вонзились сотни острых иголок. Удар был такой силы, что Кави не удержалась на ногах и свалилась на землю, в выбоину, полную затхлой дождевой воды. Бхагу вытянул из-за пояса лати – длинную бамбуковую палку с железным наконечником. Замахнулся широко, от плеча. Кави дернулась. Закрыла руками голову, крепко стиснула челюсти, чтобы не откусить себе язык. Сжалась в комок, коленями к груди. И посыпались удары. Тупые и тяжелые – по плоти, обжигающие резкой болью – по костям. Девушка еще крепче сжала зубы. – Ты кем себя возомнила, а? Ты, тэму, грязная помоечная тварь… Я ничто. Оставьте меня. Пожалуйста. Я никто и ничто. Удары прекратились. Чуть отняв от глаз пальцы, Кави увидела лицо Бхагу, перекошенное от омерзения и ненависти. Мышцы бугрились, на шее вздулись толстые вены. Он шагнул назад и с размаху ударил ее под дых ногой в тяжелом кованом сапоге. Кави раскрыла рот, хватая воздух. Попыталась удержать внутри все, что съела сегодня вечером. Не получилось. – Еще раз увижу тебя здесь, – прорычал хавальдар, схватив ее за волосы, – неважно, через год или через два – уделаю, как сегодня Дольмонда другого тэму. Ты ведь знаешь, о ком я? А? Кави похолодела. Животный страх опростал ей кишки и мочевой пузырь. Она кивнула, не решаясь поднять глаза. Бхагу с силой отшвырнул ее, что-то гневно проворчав напоследок. Не шевелясь, она ждала, пока шаги хавальдара стихнут, потонут в гудках машин и окриках водителей. Только тогда медленно разогнулась, вздрагивая и постанывая от боли, которая вспыхивала все в новых местах – в руках, ногах, спине. С трудом заставила себя подняться. Хрипло, тяжело выдохнула – на губах вздулось и лопнуло несколько пузырьков крови. Глядеть на очередь не было сил. Не хотелось, чтобы все видели, как она плачет. Кави сдержала слезы, задавила, спрятала их. Только собрала во рту всю кровь и желчь, всю горечь поражения и сплюнула на землю. Глава 3 Ведь был же план – играть свою роль и не поднимать глаз… Ну зачем она его нарушила? За нее ни разу в жизни никто не заступился, так чего ради она полезла кого-то там защищать? Кави с горечью стиснула зубы. Да, у тэму нет никаких прав, они для общества как черви в навозной куче, и все же… Кави вздохнула и остановилась, пропустила паровую рикшу. И похромала через улицу. Здесь горели магические фонари – характерная черта богатого района. Они освещали дорогу и ряд картинок, оттиснутых на ближайшей стене. Городские власти каждый год заказывали одно и то же изображение: усатого мага, который стоит, подбоченясь, а над головой у него висит изумрудно-зеленый шар – сгусток энергии. Надпись под картинкой гласила: «Лишь один из десяти тысяч наделен даром! Быть может, это ты? Пройди испытания и обрети бессмертную славу!» От стен, регулярно орошаемых мочой, остро несло аммиаком. Кави сплюнула. Но как же обидно! Хайбо столько сделал для нее, так старался помочь… И все пропало зря. Нет, акка, словно зазвучал в голове его голос. Попробуешь в следующем году. – В следующем году… – прошептала она. Эти испытания были ее последней надеждой. Путевкой в лучшую жизнь, ключом к возможности разыскать отца и братьев. Иначе на их поиски можно потратить всю оставшуюся жизнь. Раайя – слишком большой город. Но вот если она станет магичкой, если поступит в Вэйголу, то сможет найти родных с помощью Ловца. Никто не знал точно, что собой представляет этот артефакт и как он действует. Когда владычество Империи закончилось, им перестали пользоваться и передали на хранение в магическую академию. Но одно было известно наверняка: Ловец может за несколько минут обнаружить местонахождение любого человека в пределах субконтинента. В следующем году… Да. Обязательно. Но сейчас есть другие заботы. Кави очень тщательно спрятала свои припасы, однако теперь они были в опасности: луна прошла уже три четверти пути по небу, а часы на рыночной площади пробили пятнадцать. Мелкие оборванцы, промышлявшие в трущобах воровством, хорошо знали свое дело, а на ее хижину зарились уже почти год. Кави сглотнула и ускорила шаг. Сегодня им может и повезти. Сперва надо как следует перепрятать еду и прогнать воришек, а потом можно думать, что делать дальше. Должен, должен быть еще какой-то способ изменить внешность и скрыть характерный выговор. И все же… можно выучить все особенности, все интонации речи высшего общества Раайи, можно скупить все парики у этих проклятых богами торговцев, но это не поможет, если какой-нибудь хавальдар глянет ей в глаза, как сегодня. Досадливо щелкнув языком, Кави остановилась. Сперва нужно было сделать кое-что еще. Прямо над ней нависала громада собора с острыми шпилями и черными барельефами: клыкастые щупальца, искаженные мукой лица. Храм Раэта. Поскольку раны не угрожают жизни, в городской больнице ее не примут. А на целителя нет денег. Если где и помогут, то только здесь, в храме. В трущобах Бохана ушибы и раны, воспалившись, могут ее погубить, так что их обязательно надо обработать. Вывернув карманы, Кави обнаружила все тот же единственный райяль и стала подниматься по ступеням. Медленно, с трудом, при каждом движении кривясь и ругаясь сквозь зубы. У самого входа одинокий жрец лежал на спине и нараспев читал покаянную молитву в ночное небо. – Свами-джи, – елейным голосом окликнула она его. И протянула монету. Жрец умолк. Медленно поднялся, кряхтя и постанывая. Обернулся к ней с исполненным скорби лицом и столь же печальным голосом сказал: – Слушаю. – Помогите. – Кави указала на свое разбитое лицо, на израненное тело. Жрец моргнул, сморщил нос и прикрыл его воротником курты [6] . Кави нахмурилась. Да, на рубашке у нее засыхает месиво из риса и рыбы, которое она из себя извергла. Да, ее изваляли в грязи, пока били. Но Страж Мертвых, Хранитель Душ, всемогущий Раэт, не отвергает тех, от кого плохо пахнет – значит, и жрецы его тоже не должны. Она подошла ближе и попросила снова, уже более уверенно: – Помогите мне, свами-джи. Вздохнув, жрец указал ей на ящик для пожертвований. – Идем, дитя, – сказал он уже другим, нарочито смиренным тоном, – Щупальценосный посылает новое испытание, и я должен его пройти. Оставив сандалии у входа, Кави вслед за жрецом вошла во внутренний дворик, окружавший черный конический монолит храма. – Помойся, – велел жрец, указывая сперва на водяной насос и одинокое ведро рядом, потом на дверь в стене, за которой была купальня. – Я принесу тебе чистую одежду. Свою оставь здесь. Кави склонила голову и послушно подошла к насосу. Она качала до тех пор, пока кран не начал, шипя и плюясь, изрыгать в ведро солоноватую воду. Убедившись, что ее никто не видит, Кави сняла свою замусоленную грязную одежду и бросила рядом с насосом. Превозмогая боль в истерзанной спине, она понесла тяжелое ведро к храмовой купальне. Там, внутри, пол еще не высох после предыдущего омовения. Кави села на корточки, взяла стальную кружку, стоявшую возле куска мыла, зачерпнула прохладной воды и вылила на голову. Поморщилась: ссадины и царапины словно обожгло. Здесь, во тьме и в тишине, с новой силой заболели другие, душевные раны. И с ними жрецы Раэта ничего не смогут поделать… Хайбо так любил ходить в городские храмы. Ему там было спокойно. Он и ее уговаривал пойти с ним. И она была рада составить ему компанию. Сидеть рядом, пока он, благоговейно сложив ладони, читает молитвы. И лишь в один храм – точнее, в святилище, как говорил Хайбо, – она упорно отказывалась идти. И друг каждый раз очень расстраивался. – Это же наша святыня, акка, – убеждал он ее посетить тайное святилище тэму, – куда же нам ходить, как не туда? Но Кави на уговоры не поддавалась. И все же ей было любопытно. Она выспрашивала у Хайбо имя той запретной богини тэму, которой принадлежало святилище. – Нет, – говорил он, – не скажу. Ты должна сама прийти и увидеть. – Хорошо, значит, я, наверное, никогда не узнаю. Хайбо корчил недовольную физиономию, цокал языком. – Ну почему, акка? – ныл он. – Почему ты не хочешь сходить? Потому что мне нечего делать в святилище богини, которая нас предала. Стиснув зубы, Кави угрюмо вылила на голову еще кружку воды и потянулась за мылом. Видишь, Хайбо, куда тебя завело почтение к богине? Да пошла она вместе со своим святилищем! Вымывшись, Кави осторожно выглянула за дверь купальни и обнаружила там аккуратно сложенную чистую одежду: курту и дхоти [7] . Рядом с насосом, где кучей лежали ее испачканные вещи, стоял жрец, держа в одной руке коробок, а в другой спичку. Он посмотрел Кави прямо в глаза, а потом чиркнул спичкой и бросил ее, горящую, прямо в груду одежды. Шальвар-камиз, с таким трудом добытый, а теперь уже ненужный, зашипел, превращаясь в клубок огня. Кави поморщилась. Следующий час прошел как в тумане. Жрец позвал других, и вместе они принялись обрабатывать раны Кави своим знаменитым целебным бальзамом. Состоял он в равных частях из кокосового масла, куркумы, коровьей мочи и еще одной секретной добавки, тайну которой знали только посвященные. Заскорузлые жесткие пальцы бесстрастно мяли тело, крутили его во все стороны. Дребезжащие голоса велели то приподнять курту, то приспустить дхоти, то поднять ногу, то согнуть руку. В животе урчало, в голове, кружащейся от едкой вони бальзама, пульсировала боль. Но Кави терпела. И, тревожно закусив губу, поглядывала лишь на ясное небо, по которому неотвратимо двигалась луна. Все нормально. Время еще есть. – Готово, – в конце концов сказал тот жрец, что дежурил у входа. Поправляя одежду, Кави бегло оглядела раны. Таинственный желтоватый бальзам покрывал почти все тело. Она осторожно поднялась на цыпочки, потянула спину, хрустнула плечами – боль, как по волшебству, утихла, стала почти незаметной. – Благодарю, свами-джи. – Да-да, только не перенапрягайся, иначе действие бальзама ослабеет, – ответил жрец. – А теперь, – сказал он, склонив голову, – вознеси молитву у алтаря Раэта и прими его благословение. О нееет! Кави знала, что это означает. – Примите мою благодарность, свами-джи, за эээ… всю вашу помощь, но мне пора назад в… ой, что вы делаете? Другие жрецы, те, что помогали обрабатывать раны, теперь окружили ее и молча повлекли вглубь храма. Сбежать было бы проще простого. Жрецы, хлипкие и тощие, не могли ей противостоять. Да они от одного чиха разлетелись бы в разные стороны. Но ссориться с ними было нельзя – вдруг на будущий год случится то же самое? Или еще через год? Так что оставалось стиснуть зубы и терпеть. Они вели ее священными коридорами, где горели масляные лампы-диа и курились жасминовые благовония. Здесь направо, там налево, и вот ее подвели к алтарю. В потолке был искусно вырезан один-единственный выпученный глаз. Он зловеще нависал над главным жрецом, который уже держал сосуд со свежесрезанными щупальцами. Кави передернуло. Толстые ярко-розовые щупальца еще шевелились, наползали, извиваясь, друг на друга. Верховный жрец – приземистый, плотный, с густыми кустистыми бровями – ждал, когда она опустится на колени. Кави очень неохотно повиновалась этому безмолвному приказу, и дело было не только в отбитых суставах. – Всемогущий Раэт простит твою заблудшую душу, – возвестил жрец, когда она преклонила колени у алтаря. – Не будучи подобен другим Богам, Он не замыкает Свое святилище даже от тех, кто полон мерзости и злобы. – Да славится Раэт! Бездна ждет! – отозвались жрецы за спиной у Кави. Она не шелохнулась. – Он очищает их души, чтобы потом, умерев и возродившись, они могли лучше послужить Ему. Жрец пустился в рассуждения о том, что все живое неминуемо придет в объятья Раэта, что Он хранит души до нового воплощения и все такое прочее. Кави не слушала. Мысли о хижине заполошно метались в голове, и на лбу выступали капельки пота. Оборванцы вломились туда и обшаривают каждый угол. Разбрасывают книги, выдирают из них страницы. Дырявят соломенную крышу. Разоряют тайник с рисом и солью, чечевицей и… – Дитя, – пророкотал у нее над головой жрец, возвращая в реальность, – прими же благословение Раэта. Смирившись, Кави склонила голову. Жрец сунул руку в сосуд на полу, пошарил там, извлек особенно буйное щупальце и шлепнул ей на голову. Оно тут же крепко присосалось ко лбу, словно почувствовав, что она сегодня пережила. – Раэт благословил тебя! – снова возвестил жрец. Остальные одобрительно заворчали, некоторые запели молитвы. Кави, все еще стоя на коленях, терпеливо ждала, пока жрец опомнится и снимет щупальце. Она чувствовала себя глупо, и это злило. Ну почему такое вечно случается с ней? Иногда кажется, будто она – неуместная шутка в трагической пьесе, какие играют на базарах нищие актеры. Про прекрасных дам и благородных властителей. И вот посреди унылого печального представления откуда ни возьмись выскакивает смешное недоразумение, нелепый шут. И зрители надрывают животы от хохота. О Боги, как она ненавидела эти пьесы… Жрец наконец заметил священную «подвеску» у Кави на лбу. Усмехнулся, уперся ей ногой в плечо и оторвал проклятую штуковину. Кави провела пальцами по вмятинам от присосок на лбу и сквозь зубы процедила слова благодарности. – Ступай, – ответил верховный жрец, указывая на коридор, – и живи, пока не настанет твой час вернуться в Бездну. Жрецы расступились. Кави бросилась бежать. Глава 4 Все запасы исчезли. И форма носильщика, и матрас, и посуда, и старенькое ведро, и даже куча обносков – все пропало. Осталась только пачка книг, которые она сама украла или достала другими, столь же «честными» путями. Кави уже несколько часов сидела в углу и тупо пялилась на их истертые корешки. «Рааянская речь» стянута из сумки у зазевавшейся школьницы десять лет назад. «Числа и основы арифметики» – у той же школьницы месяц спустя. Досконально изучив эти две книги, Кави пробралась в школу, переодевшись уборщицей, и раздобыла остальное: «Современную рааянскую историю», «Флору и фауну субконтинента», «Начальный курс обществознания». На самом верху стопки лежал учебник «О Магах, Мааине и Джиннах», с пожелтевшими, зачитанными страницами. Кави не читала новых книг уже несколько месяцев. С тех самых пор как вышел на пенсию библиотекарь, бравший их на имя и по поручению Зофана. Может быть, продать? Сколько они стоят? Полрайяля? И того, наверное, не будет. Они старые, на замызганных рваных страницах уже и букв местами не разобрать. Может, поэтому их и не тронули. Кави вздохнула. Ей все равно было бы жалко расставаться с этими книгами. Они почему-то дарили ей чувство покоя. Словно молчаливые, но верные друзья, которые каждый вечер терпеливо ждали ее домой. Подбери нюни, словно услышала она голос отца. Эти страницы тебя не прокормят, а слова, что на них написаны, не защитят. Так чего страдать? Замолкни, аппа. Усталость, которую Кави сдерживала лишь силой воли, вдруг накатила мощной волной. Веки отяжелели, голова безвольно опустилась. Все как будто потеряло смысл. Вся жизнь показалась бесконечным круговоротом неудач, боли и отчаяния. Стоило каждый раз подниматься и начинать все сначала, чтобы потом снова упасть. Кави со стоном потерла глаза. Нет, могло быть и хуже. Гораздо хуже – вон сколько примеров вокруг. Например, ее соседка, женщина из племени гашани, родила здорового мальчика, но сама чуть не истекла кровью и впала в беспамятство. Застряла в кошмарном сне, от которого уже никогда не очнется. А другому соседу, пристрастившемуся к агоме, с пятого раза наконец удалось спалить себя и всю семью в собственной халупе. А еще неподалеку жил чистильщик сточных канав, который пришел однажды домой пьяный и одним ударом кулака убил четырехлетнего сына… А уж Хайбо… И она еще жалуется на жизнь? Пфф, да по сравнению с этим ее проблемы – сущая ерунда. Но дальше-то как быть? Чтобы хоть что-то положить в желудок, пустой, как пересохший колодец, нужны были деньги. Но на вокзал сегодня нельзя. Смотрителю Муту хватит одного взгляда, чтобы тотчас же ее выставить. А в трущобах Бохана есть всего один способ быстро заработать. То есть один, который ей подходит. Попрошайкой она уже была и никогда больше не будет. Была и воровкой, но это тоже в прошлом. В банду вступать не собирается, торговать собой – тоже… Да и вряд ли кто-то польстится. Тетушка-джи доходчиво это объяснила, когда Кави работала уборщицей в ее борделе на побережье. Значит, остаются только сахибы и их наемные художники. В том, что она собиралась сделать, не было ничего зазорного – по ее мнению. Отец, если б узнал, конечно, отлупил бы ее до синяков. Аппа гордился своим происхождением и великим прошлым своего народа. А Кави, напротив, вовсе не гордилась. Сунув ноги в сандалии, она поковыляла к выходу. Один пинок, и доска, заменяющая дверь, рухнула на землю. Впереди рядами тянулись приземистые хижины с соломенными крышами и палатки из грязно-бежевой холстины. Запах свежесваренного риса мешался с вонью помоев в канавах. Едва эта смесь достигла ноздрей Кави, желудок тут же отреагировал громким унылым бурчанием – так публика взрывается аплодисментами после удачного представления. Кави шагнула через порог, и ее качнуло: голодная тошнота нахлынула с новой силой. Чуть постояв, чтобы отдышаться, она, прихрамывая, двинулась вперед, мимо бесконечных канав и куч гниющего мусора. И с каждым шагом отбрасывала лишние чувства, как дерево – сухие листья осенью. Проще всего было отринуть гордость – такую хрупкую, с таким трудом доставшуюся. Стыд, никчемный и бессмысленный, она отбросила у ближайшего колодца. Жалость к себе оставила возле прачечной-дхоби. По одному избавилась от всех чувств, оставив только то, что они захотят увидеть. И что ей самой понадобится для выживания. Смирение и покорность. Но осталось кое-что еще, и это нельзя было отбросить: пламя ярости, тугим комком угнездившееся в груди. От него Кави не могла отказаться. Не могла отринуть неистовство берсерка, то самое, которое чуть не уничтожило народ тэму задолго до ее рождения. Могла только сдерживать эту ярость, прятать от посторонних глаз. Когда она добралась до улицы, отделявшей город от трущоб, нищие уже выползли и расположились в ряд на обочине, репетируя жалостливые позы. Кто-то лежал лицом в луже. Кто-то, плача, показывал дыры в своих дхоти. Кто-то заламывал руки и, рыдая, сетовал на горькую судьбу, посланную Богами. Кави присела на корточки возле особенно вонючего и оборванного попрошайки, приветливо кивнула, когда он ее заметил. – Отлично выглядите, уважаемый. Нищий усмехнулся и поковырял в носу. По улице туда-сюда сновали паровые рикши, непрестанно сигналя. Стадо буйволов наслаждалось отдыхом, пока погонщики сидели и курили крепкие папиросы, выдыхая облачка синеватого дыма. Кави оглядела раны, осторожно потыкала пальцем пару только что проявившихся синяков. И сидела, мечтая о тени, прохладных напитках и самосе, пока, словно соткавшись из тяжелого душного марева, не появились сахибы со своими свитами. Одетые в форму слуги расчистили место на той стороне дороги, где сидела Кави. И теперь суетились, устанавливая шатер, дабы защитить господ от солнца. Неподалеку столпились художники, держа под мышками холсты и сложенные мольберты. Без конца кланяясь и почесываясь, нищие расположились на пятачках погрязнее и скорчили самые жалостливые гримасы. И слуги двинулись вдоль их ряда, придирчиво оценивая и выбирая. Тех, кто им не нравился, отсылали прочь взмахом руки. Кави встала, выпрямила спину и двинулась в начало ряда. – А ну назад, сучка! – заорал какой-то попрошайка, хватая ее за руку и обдавая зловонным дыханием. Кави глянула на грязные пальцы, стиснувшие запястье, потом повернула к нему голову и подняла тяжелые веки. – Чего? Или ты блатная? А, проклятье! – охнул он, глянув ей в глаза. И тут же отпустил, зашипев, как от боли. Не обращая внимания на злобные взгляды «завсегдатаев», Кави тихо, но уверенно шла вперед. Уж тут-то ее никто не остановит. На Рааянском субконтиненте осталась всего горстка тэму, и Кави, к добру или к худу (чаще к худу), была одной из них. Видела, сколько дешевых подделок продается на черном рынке и знала: здесь очень большой спрос на изобразительное искусство. Особенно такое, которое запечатлевает боль, нищету и, самое главное, лица поверженных врагов. Тэму в этом смысле были на особом счету. За свою историю они пережили падение даже дважды. Первый раз – почти восемь веков назад, когда их колонизировали, согнали с насиженных мест и бросили в авангард крельского экспедиционного корпуса. А второй – когда после долгих десятилетий террора им наконец разрешили занять бесплодный клочок земли на северо-востоке Раайи. Там они вновь обрели достоинство, стали велики числом и в конце концов приняли безумное решение поддержать рааянский мятеж, который закончился осадой Этурана. Тогда почти всех тэму вырезали подчистую. Слуге хватило одного взгляда на Кави. На ее темную кожу и жесткие черные волосы, на узкий лоб и широкий нос. И на глубоко посаженные глаза с красными радужками, которые прямо-таки кричали «я тэму!». Он разинул рот от удивления, высоко вскинул брови. И поманил ее за собой, к шатру. Со временем Крельская Империя покинула Раайю. У имперцев не осталось выбора: раздоры внутри правящей верхушки, чрезмерная экспансия и бунты в Натрии и на Хамаканских островах сделали свое дело. Место имперской элиты заняла рааянская, был созван Совет, и возникла она – свободная и независимая Рааянская Республика. Свободная? Кави остановилась, сплюнула. И стала ждать, когда ее заметят. Художники уже готовились к утреннему сеансу, раздавая указания своим оборванным, взмокшим натурщикам: посмотри вон туда, ляг вот так. Сахибы в крельских рубашках и брюках, устроившись сзади, в тени, вели нескончаемые споры. – Да вы поглядите, какой контраст! – говорил один, высокий, с пышными усами и бакенбардами. – Эти красновато-бурые мазки грязи и пыли на лицах, как они диссонируют со светом надежды в глазах! Другой сахиб, лысый и самый старший, нахмурился. – Вон, – он ткнул сандаловой тростью, – та группа, где безрукий: если их запечатлеть всех вместе, может выйти шедевр, который затмит самого Дрейхаса, и… Сахиб не договорил: он заметил Кави. Девушка стояла и смотрела на них, сунув руки в карманы. – Эти трущобы, друзья мои, совсем особенные, – продолжал усатый. – В Азраайе такие кварталы – просто скопище ни на что не годных грязных выродков, но здесь… – А какие позы, а? Только посмотрите! – Третий сахиб, невысокий и полный, даже снял шляпу в знак восхищения натурщиками. Лысый указал на Кави, и все тотчас умолкли. Уставились на нее со смесью отвращения и любопытства. Словно она была россыпью прыщей, которые ужасно хотелось выдавить. Художники пустились в бурную дискуссию, которая переросла в спор, кому из них рисовать тэму. В итоге даже не один, а целых три мастера повернули к ней свои мольберты. – Сядь, – велели ей. Кави села. Скрестила ноги, уперла локти в колени. – Откинь волосы с лица. Она послушалась. – Закатай рукава. В курте проделай дыру. Кави помедлила. Другой одежды у нее не было. – Давай, или мы найдем кого-нибудь другого. Пальцы дрожали и не слушались. Пришлось рвать зубами. – Хорошо. Еще одну. Сморгнув, Кави разодрала курту в районе ключицы. – Давай еще и измажься грязью, а то ты слишком чистенькая. Добившись нужного вида, мастера стали обсуждать композицию и падение света. Слуги тем временем обносили сахибов ледяным ласси [8] в прозрачных стеклянных кубках. Кави облизнула разбитые, потрескавшиеся губы. Художники наконец договорились между собой и сели за мольберты. Потянулись долгие, мучительные минуты. Кави заставляла себя смотреть на хаотичные движения угольных карандашей, чтобы отвлечься от голодного бурчания в животе. Но заметила, что один сахиб прямо-таки зачарованно глядит на нее. Остальные давно уже вернулись к глупой болтовне о цвете, стиле и прочей ерунде, но он к ним не присоединился. Краем глаза девушка видела: он стоял, опершись на трость, и смотрел на нее, как мог бы смотреть сам Раэт, если б обрел плоть. Так ей показалось. Она подняла голову и поглядела на него в упор. Лысый тут же отвел взгляд, снова заговорил с тем усатым. Слуги на этот раз принесли серебряные подносы с жареным мясом на шпажках. Сахиб в шляпе-котелке взял парочку, стянул зубами горячий кусок с тонкого металлического прутика и продолжил разговаривать с набитым ртом. Кави чуть не захлебнулась слюной. Она слышала, как он жует, буквально чувствовала на языке вкус мяса и специй. С трудом сглотнула, и семя ненависти упало-таки в плодородную почву ее души. Она для них ничто. Диковинка. Уродливый символ эпохи, в которую каждый из них желал бы родиться. Память о временах, когда субконтинентом владела Империя, которая принесла сюда цивилизацию. Когда тонкие рубашки и галстуки вознесли их, господ, над чернью, когда их сыновья морем отправлялись в Крелин, чтобы получить образование и, вернувшись, стать новой рааянской элитой. И что же теперь? Теперь эти аристократы потеряли всякую власть. Последнее поколение потомственных землевладельцев, которые уже не могли завещать землю детям – все имущество отходило Совету, который нынче правил в Раайе. Кави усмехнулась. Все они, умерев, канут в небытие, как их обожаемая Империя. Еще через час явился продавец жареной кукурузы. Кави глядела, как он располагается на той стороне дороги, и рассеянно ковыряла болячку на ноге, пока один из художников не цыкнул – мол, не шевелись. Торговец аккуратно развернул металлическую сетку, накрыл ею чашу с дымящимся углем и один за другим выложил сверху несколько очищенных початков. В одной руке у него, словно по волшебству, возник веер из пальмовых листьев, а другая то и дело переворачивала кукурузу. А потом – Кави аж закусила губу, чтобы не дрожала, – торговец взял ломтик лайма и начал с его помощью втирать в початки смесь соли и молотого чили. Жадно втягивая воздух ноздрями, она подвинулась чуть ближе к дороге. – Эй, ты! – Художник плюнул ей под ноги. – Не можешь сидеть спокойно, так пошла отсюда! Проваливай! И махнул рукой в сторону трущоб. Кави низко наклонила голову, уставилась на его ноги. – Простите, сааб-джи. Я буду сидеть спокойно. Художник еще долго ругался и плевался, а Кави, заламывая руки, бормотала извинения. Наконец он вернулся за мольберт, бурча что-то о немытой красноглазой твари и о том, как вернется домой и выльет на себя целых три ведра воды. Нет, четыре! Кави тоже проворчала что-то под нос и скрестила руки на груди, засунув ладони под мышки. Больше за время сеанса ничего не случилось. Когда художники закончили, к Кави подошел один из слуг и бросил ей в раскрытые ладони несколько монет. Четыре райяля. Кокон тупого безразличия, в который она так старательно пряталась, рассеялся без следа. Из глаз хлынули слезы. Я смогу поесть! Она вскинула ладонь тыльной стороной ко лбу и так сидела какое-то время. Остальные попрошайки злобно пялились на нее. Когда сахибы отвернулись, Кави со стоном поднялась на ноги. Колени дрожали, мышцы ныли. Боль в спине нарастала. На всякий случай она пересчитала монеты снова. Три сразу отложила – надо заново купить соли и риса. Вытерла с подбородка слюну, посмотрела по сторонам и, перейдя дорогу, подошла к торговцу. Сунула ему под нос монету с чеканным профилем Шри Голмади, давно покойного вождя борьбы за независимость. Ни о ком другом в Раайе не рассказывали столько небылиц. – Сколько дадите? Торговец внимательно осмотрел монету, а руки его продолжали жить своей жизнью – вертеть початки и обмахивать угли веером. – Две штуки. Одну, если хочешь двойную порцию чили. – Дайте две. Одну с двойным чили. Ну пожалуйста. Торговец возвел глаза к небу, но все же нехотя кивнул. Если от еды не прошибает пот, значит, повар пожадничал со специями – вроде бы так говорят? Но этот торговец с чили точно не жадничал. Кави вгрызалась в початок, хотя губы жгло, как огнем, а по вискам текли струйки пота. Второй ела уже медленнее – растягивала удовольствие. Наслаждалась ароматом и вкусом, сладким хрустом зерен, жгучей остротой чили, заставлявшей откусывать еще и еще. На той стороне улицы слуги складывали шатер. Художники, натурщики и сахибы давно ушли… и тут Кави застыла, не донеся початок до рта. Ушли, да не все. Тот сахиб, с тростью, все еще стоял на прежнем месте и все так же внимательно, пристально глядел на нее. Она встретила его взгляд. Проглотила то, что было во рту, и откусила еще. Сахиб почему-то счел это знаком. Побледнел, морщинистая рука на оголовье трости задрожала. Металлический кончик застучал по асфальту: старик двинулся через улицу. Кави нахмурилась, жуя кукурузу. Он что, видел ее раньше? Может, это какой-то пассажир, которому она несла багаж? Сахиб сделал еще шаг, нетвердый, неуверенный. И вдруг его трость кончиком угодила в узкую, еле заметную трещину в асфальте. Кави с ужасом, но завороженно глядела, как сахиб теряет равновесие. Позолоченная трость отлетела в сторону. Старик покачнулся и с громким «о-ох» рухнул лицом прямо на асфальт. А из-за угла вывернула паровая рикша, стала набирать скорость. Кави заметила: водитель толком не глядел на дорогу, пытаясь угомонить компанию школьников, как-то втиснувшихся на заднее сиденье. Один мальчишка вот-вот мог вылететь наружу головой вперед. Отвлекшись на них, водитель не увидел, как сахиб упал. И понятия не имел, что беспомощного старика сейчас переедут все три колеса его рикши, раздавит весом полудюжины беснующихся оболтусов. Кави бездумно откусила от початка еще, не в силах отвести глаз. Еще несколько секунд, и сахиб-с-тростью станет сахибом-под-колесами. Где-то в темных уголках души плеснуло злорадство. Но уж больно несчастным он выглядел для человека, у которого такая щегольская одежда и начищенные до блеска туфли. По правде говоря, чем ближе она подходила, тем печальнее становилось его лицо. Ближе… Какого хрена она творит?! Ноги предательски вынесли ее почти на середину улицы. Старик даже не понял, что случилось, и только размазывал кровь из разбитого носа. А рикша, шипя и плюясь, все так же мчалась прямо на него. Ужас ледяными щупальцами оплел голову Кави, не давая шевельнуться. Решайся. Щупальца сжались. Ну же. Зрачки расширились. Дыхание застыло в горле. Если она не станет вмешиваться, отойдет в безопасное место и бросит этого человека в беде, тогда семя ненависти прорастет-таки в ее душе. И душа треснет, как вот этот асфальт. Трещина будет расти, и на одной стороне останется прежняя Кави, безвозвратно потерявшаяся. Та, что верила в добро и всегда готова была помочь. А на другой стороне будет озлобленная и жестокая тварь, в которую она уже превращается. Кави сунула недоеденный початок в карман. Если она сейчас погибнет, то в следующей жизни найдет этого бенчода [9] и сама переедет его на телеге! Она рванулась к старику, ухватила его за руку. И охнула: нога, поехав, застряла в той же трещине, что и трость сахиба. Громко хрустнуло, резкая боль ослепила, словно вспышка, от адреналина захватило дух. Нога от ступни до лодыжки онемела. Сахиб потрясенно таращился на нее снизу вверх. Зарычав от бессильной ярости, Кави бросила его руку и схватила за шиворот. Опираясь на застрявшую ногу, развернулась на месте и, крякнув, выпихнула старика на обочину. Рикша с визгливым скрипом неслась на нее. Водитель заметил, вывернул руль, ударил по тормозам. Непристегнутый школьник полетел-таки вперед и врезался в затылок водителю. Того швырнуло лицом на руль, в центр которого был вставлен острый рог. Кави наконец выдернула ногу из трещины, еле удержав равновесие. И, раскрыв рот и выпучив глаза, глядела, как машина кренится, потом выравнивается. Как летит и на всем ходу врезается боковым зеркалом ей в… Глава 5 Звенящая тишина. Пахнет дождем. Бельевая веревка провисла под тяжестью мокрой одежды. Чьи-то пальцы касаются волос, дергают, разбирают на пряди. – Повернись. Кави повернулась. И взглянула в отцовские глаза, гораздо более светлые, чем у нее. И все же их цвет не позволял сомневаться в его происхождении. Она нетерпеливо заерзала. Место было незнакомое, и хотелось поскорее тут все осмотреть. – Стой спокойно. Отец макнул большой палец в лакированную коробочку и провел ровную карминовую полосу по лбу Кави, от переносицы до самой линии волос. Улыбнулся, и половина его лица от скулы до нижней челюсти стала осыпаться прахом. – Аппа? Отец продолжал улыбаться как ни в чем не бывало. – Аппа? – Кави отступила назад. Неживая улыбка так и застыла на лице. Черты дрогнули, стали меняться. Исчезла щетина, нос стал тоньше, брови – ровнее, ресницы удлинились. Еще удар сердца, и Кави увидела перед собой женщину, чье лицо полностью повторяло ее собственное. По щекам у женщины текли слезы. Губы, дрожа, разомкнулись и прошептали: – Беги. И макушка ее головы стала проваливаться внутрь. Кави закричала. Подбородок лопнул, забрызгав Кави ошметками плоти. Глаза, что светились такой теплотой, вывалились из глазниц. Некая сила, невидимая, но страшная, снова и снова лупила женщину по лицу, пока не раздробила череп полностью. Но она не упала. Только качнулась, слегка коснувшись Кави, и изящным, как у танцовщицы, движением руки швырнула ее в… …тоннель. Хочется пить. Как же невыносимо хочется пить! Но эту воду пить нельзя – аппа запретил, потому что там кровь. Волдыри на ногах полопались, испятнали камни ярко-алым. Но она все равно идет. И не плачет – все слезы остались там, в Этуране. Как и все ее игрушки, друзья и… Кави нахмурилась. Что-то было не так. Разве камни бывают такими мягкими? И откуда этот свет? Он повсюду, но где его источник? Она остановилась. Своды тоннеля, тяжко вздохнув, стали сходиться. Кави побежала. Свет померк, словно ушел по спирали куда-то далеко вперед. Стены все сжимались, теперь можно было только ползти на четвереньках. И Кави ползла изо всех сил. Надо выбраться. Туда, на свет. Стены почти сомкнулись, заставив ее лечь на живот. Она бессильно залепетала что-то и, последний раз рванувшись, выползла на… …желтый свет прорезал мрак, осветил чистый беленый потолок. Лысый старик дубасил кого-то позолоченной тростью. – Безмозглый чутия! Я за что тебе плачу? – Но сахиб, на нее не действует… Ай! – Как это «не действует»? Что ты несешь? – Сахиб, умоляю! У нее всего лишь сотрясение мозга, оно пройдет. Тот, которого били, шагнул назад, задел ногой большое красное ведро. Оно опрокинулось, и оттуда вывалились дохлые крысы. – Ты целитель или кто? – бушевал старик с тростью. – Да, сахиб… – Заткнись! – Но вы… Старик замахнулся и швырнул трость в целителя. Попал прямо в лицо. – Сахиб, пожалуйста, послушайте! – взмолился тот, потирая лоб. – Я все объясню! – Так и быть, слушаю, – проворчал сахиб, наклоняясь за тростью. – Благодарю, сахиб! – выдохнул целитель, украдкой проверяя, нет ли на пальцах крови. – Поймите, я вовсе не отказываюсь ее лечить! Но дело в том, что я просто не в силах ей помочь… нет, прошу, не надо! – Он выставил вперед руку. Сахиб снова двинулся на него с тростью наперевес. – Поверьте, я пытался! Но эта девушка, она… она… Шею целителя как будто свело судорогой, плечи напряглись. Он медленно повернулся лицом к Кави, и по спине у нее забегали мурашки. Крысы, валявшиеся у его ног, начали конвульсивно подергиваться, потом вскочили. Он поймал одну и легонько ткнул пальцем, не отводя глаз от Кави. Шишка у него на лбу разгладилась, крыса перестала шевелиться. Он отбросил трупик, и сородичи всем скопом набросились на него, не дав даже упасть. – Ты что творишь? – прохрипел целитель, надвигаясь на Кави. – Я? – пискнула та, вжавшись в стену. – Ты, – кивнул он, усаживаясь на корточки. – Вообразила, что у тебя есть выбор? Кави глянула на сахиба – тот стоял неподвижно, сжимая в руке трость. На лице застыла гримаса гнева. Кави попыталась сглотнуть комок в горле. Нет, это все не взаправду. Такого просто не может быть! – Не гляди на старика, он тебе не поможет. – Целитель придвинулся ближе, и девушка отпрянула. – Заруби себе на носу, тэму: тело, в котором ты живешь, уже выбрало за тебя. У него есть прошлое, которое нельзя изменить. И ты заперта в нем, проведешь в нем всю жизнь, а потом умрешь. И тебя забудут, как и весь ваш проклятый народ. – Нет, – прошептала она. Он ударил ее наотмашь по лицу. В ушах зазвенело. Кави подвигала челюстью. Почему он ее бьет? За что? За что так ненавидит, хотя они даже незнакомы? Целитель схватил ее за волосы и вмазал лицом в чистую беленую стену. – Видишь, – сказал он, – ты опять пытаешься сделать выбор. Он не отпускал. Перед глазами все закрутилось, они начали закатываться. – Еще раз спрашиваю. Ты. Хрясь лицом в стену. – Меня. Хрясь. – Поняла? Хрясь. Каждый удар болезненно пульсировал в глазах. Кави собралась с силами и раскрыла их, хрипло выдохнув. Глава 6 Рыжие солнечные лучи пробивались сквозь занавеску. Кави лежала на спине, головой на чем-то мягком. Попробовала шевельнуться. Нет, слишком тяжело. Перевела затуманенный взгляд на огромное окно. Ветерок едва шевелил тонкую ткань. Как тихо. Ни криков, ни всхлипов, ни шума драки. Только ее собственное дыхание да легкий шелест ветра, что тревожил занавеску. Совсем не то, что она видела во сне, который, к счастью, уже померк и развеялся. И все же… она замерла на полувздохе. Все же что-то не давало покоя и при этом ускользало от сознания. Как черные точки, которые плавают перед глазами, но исчезают, если специально приглядываться. Кави потянула носом. Чем это пахнет? Такой знакомый и в то же время чуждый запах. – Кошмар приснился? Девушка застыла. Во рту пересохло от страха, но она заставила себя приподнять голову. Лысый старик – тот самый, из кошмарного сна – расположился в огромном кресле в углу. Он пристально глядел на Кави поверх трости, которую держал горизонтально узловатыми пальцами. Она скользнула взглядом по его блестящей лысине, выпуклому лбу, высоким скулам и длинному породистому носу… В прошлый раз, когда она видела этот нос, он был разбит в кровь. Кави отвела от него глаза, оглядела комнату. Здесь не было ничего, кроме кровати, кресла и грязной курты на крючке. Но за окном виднелась часть стены огромного здания с характерным изображением богини Меширы: три головы, огромные груди, толстый член и отвисшие яйца меж неестественно мускулистых бедер. Здесь богиню нарисовали обнаженной и в синем цвете. Кави вспомнила: она видела такое в… Антисептик. Вот что так пахнет. Значит, она находится… Кусочки мозаики закружились водоворотом и собрались наконец в цельную картину: рикша и лысый сахиб, сладкий вкус кукурузы и муки выбора. И то проклятое боковое зеркало. Она в Королевском госпитале. А напротив сидит человек, который обязан ей жизнью. И она все еще ничего не понимает. – Вода, – заметил сахиб, указывая на столик возле кровати. Кави жадно выпила прямо из кувшина. Вытерла губы тыльной стороной ладони, блаженно выдохнула и поставила сосуд обратно, одновременно пытаясь хоть как-то упорядочить кашу в голове. Ее курта и дхоти здесь, висят на вбитом в стену крючке. Дыры с них никуда не делись, как и грязь – ее, наоборот, стало даже больше. А вот недоеденный початок кукурузы из кармана исчез. Куда?.. И где заработанные деньги? Тоже пропали? Или нет? Не сейчас. Соберись. Итак, ее сбила рикша. Сахиб, из чувства вины и восхищения перед храброй девушкой, которая из-за него получила травму и потеряла сознание, отправил ее в эту престижную клинику. Здесь ее: – раздели догола, обработали раны, синяки и ссадины от дубинки хавальдара Бхагу – вон, все тело перебинтовано; – зафиксировали лодыжку тугой повязкой – нога очень болела, но шевелить ею было можно, а значит, не перелом; – одели во что-то вроде длинной, ниже колена, ночной рубашки – а вдруг ее можно будет оставить себе? Но голова… Кави чуть коснулась ее и зашипела от резкой боли. Сахиб хмыкнул. – У тебя сотрясение, – сказал он. – Оно пройдет, нужно лишь немного подождать. Волна дурноты прокатилась через голову, от одного уха к другому. Кави покачнулась, прижала ладони к вискам. Она как будто была в двух местах сразу: здесь и в той, другой комнате. Темной, с крошащимися, испятнанными кровью стенами. – Сколько… – слабо выдохнула она. – Ну, врачи утверждают, последствия могут проявляться до шести месяцев, – сказал он. И добавил, пожав костлявыми плечами: – А могут уже через неделю пройти. Кави пристально взглянула на него. Сахиб, поджав губы, ответил холодным прищуром, но она заметила на лбу у него капельки пота, к тому же он начал вертеть в руках трость. Скорчила недовольную гримасу. Будь она азартной девушкой – а она, собственно, такой и была, – то могла бы поспорить: он за нее волновался. – Я не о том – сказала она. – Сколько я тут провалялась? И как долго он сидит и пялится на меня? Извращенец, что ли, какой? – Не слишком долго, – ответил сахиб, – от силы день. Час ты была без сознания, а остальное время спала. – Как вы узнали, что я спала? – подозрительно сощурилась Кави. – По храпу, – усмехнулся сахиб. А, вот оно что. И все равно было ощущение, что он здесь не просто так и задумал что-то гнусное. Или решил отблагодарить ее тем, что… просто смотрит, как она спит? Ну да, как же. Нет, ему что-то нужно. Деньги? Бред. У тебя ни гроша, а он богач. Ее органы? Может быть, но у нее нет такого предчувствия. Тело? Да ну, кто в здравом уме… – Ну, довольно, – сказал сахиб, стискивая трость. Его сильный, властный голос никак не вязался с хилой внешностью. – Теперь ответь: почему ты мне помогла? И действительно, почему? Как же объяснить? И поверит ли он? Тэму всегда считались отребьем, эгоистичными подонками, которые причиняют другим только страдания и боль. Кави села, тщательно натянув на колени рубашку. – Сахиб, почему вы так смотрели на меня там, на улице? Старик вздрогнул. – Я… Ты мне кое-кого… напомнила. Тоже тэму, – сказал он. Вздохнул, отвернулся к окну. – Я подумал, возможно, вы… – Родственники? Сахиб кивнул, по-прежнему не глядя на нее. – Не все тэму друг другу родственники, сахиб, хотя и… – Она обвела жестом свое лицо. Сахиб неловко поерзал в кресле. – Я не хотел тебя обидеть. Он перед ней извиняется? Ну и дела! – Вы и не обидели. – У тебя… – Он повел взглядом по комнате, подбирая слова, – удивительно правильная речь. Я имею в виду, учитывая твое… положение. – Спасибо, сахиб, – ответила Кави, недоверчиво улыбаясь. – А какая крепкая голова! Ведь зеркало у той рикши напрочь оторвало ударом. А тебе хоть бы хны. Сахиб вздохнул и снова уставился в окно сквозь полупрозрачную занавеску. Странный все же тип. И кажется таким одиноким. Плечи сгорблены, носом шмыгает и словно ждет, чтобы кто-то… Нет. Ни в коем случае. Еще жалеть его вздумала. Сахиб чихнул, вынул из кармана рубашки белый носовой платок с вышивкой, вытер нос. Может, так и сказать? Я помогла вам, потому что пожалела? Нет. А что тогда сказать? Правду? Что привычка поступать по совести сидит в ней слишком глубоко, вот тело и среагировало само, помимо воли? Лично он тут ни при чем, это просто ее способ не сломаться. Остаться на плаву посреди яростного шторма, что вечно грозит разбить жалкий щит, которым она укрыла последнюю частичку себя настоящей. Ну вот еще. – Просто никто ничего не делал. – В каком смысле? – Ну там, на дороге, – сказала Кави, кивнув на его трость, – когда вы зацепились и упали. Сахиб пристально поглядел на нее из-под набрякших век, словно вопрошая «неужели правда?». Но молча кивнул, откинулся на спинку кресла, сложил свой платок и убрал назад в карман. – Так или иначе, я хотел бы обсудить с тобой пару вопросов, – продолжал он, вроде бы немного придя в себя. – Но сперва давай познакомимся. Меня зовут Джарайяс Битун. Больше двух десятилетий я возглавлял городской совет Бохана. До этого, в ранние годы, я был юристом, давал консультации. Юристом? Хорошо устроился, однако. Сахиб выжидательно приподнял бровь. – Извиняюсь. – Кави почесала в затылке. – Меня зовут Кави. Кавитри – тэму. Я работала… и все еще работаю носильщиком на вокзале. Уже почти пять лет. До этого, в ранние годы, я была подручной у Чутти-Мохана, главаря шайки попрошаек в Диярабаде. – Надо же, подручной, – изумленно протянул сахиб, но кивнул. – Благодарю за честность. В наши дни ее редко встретишь, и, надеюсь, ты и дальше будешь столь же… откровенна. Итак, неважно уже почему, но ты подвергла себя опасности, чтобы помочь мне. И теперь я твой должник. – Дайте поесть и отлежаться пару дней. И будем считать, что мы квиты, – сказала Кави. Скользнула взглядом по одежде на стене и добавила: – И новую курту, если можно. Не помешали бы и несколько монет в придачу. Но пошатнувшаяся было гордость уже твердо встала на место и не позволила попросить. – Я думал отплатить чем-то более… весомым, – сказал он с улыбкой, которая больше напоминала гримасу боли. – Скажи мне, Кавитри, умеешь ли ты читать и писать по-рааянски? Кави не решалась ответить. Боялась, что стоит сказать «да» и сюда тотчас ворвется толпа хавальдаров, которые отлупят ее до полусмерти за то, что имела наглость учиться грамоте. Но потом все же неуверенно кивнула. Сахиб подался вперед, оперся о трость. – Прости за вопрос, но как… где ты научилась? Кави открыла рот, готовясь выдать отработанную историю про то, как с огромным трудом добывала и изучала книги. Но в его открытом взгляде светилось такое искреннее, живое любопытство, что заготовленные слова не шли на язык. В общении с теми, кто занимал более высокое положение, Кави всегда чувствовала эдакий барьер. Нерушимую стену, с одной стороны которой их сострадание и вера в справедливость, а с другой – ее нищета и отверженность. Но этот сахиб… стена никуда не делась, но как бы истончилась. И сквозь нее проникла малая толика сочувствия. Это настолько потрясло Кави, что она потеряла самообладание и впервые призналась: – Чутти-Мохан, главарь попрошаек, научил меня читать и считать, чтоб я следила за остальными. Сахиб Битун сначала машинально кивнул, но потом спохватился: – Не понял? Кави вздохнула. – Я была не как все, – сказала она. – Ну, другие дети. И они меня ненавидели. Но босс понял, что меня еще и боятся. И обратил это себе на пользу. Научил меня считать деньги, читать карты и проверять, сдает ли каждый свою норму. Ничего постыдного в этом не было, просто приходилось выживать. Попрошайки ее использовали, а она – их. – Когда я… отошла от дел (точнее, смылась из шайки темной ночью, хитро и вероломно) и отправилась в Бохан (забравшись в товарный поезд, а потом шла пешком три дня и три ночи, а после залезла тайком в какую-то повозку), то раздобыла несколько книг. Взяла из здешней библиотеки. Математику, рааянскую литературу, теорию Джиннов. Так что я… как это? Самоучка, вот. Сахиб – надо же! – уважительно кивнул. И чуть подался вперед, сдвинувшись на край кресла. – Мне нужен человек на один из складов. Там хранятся специи: перец, кумин, кардамон и прочее. Не хочешь пойти? Кави закусила губу. Таскать мешки со специями… Заманчиво, но все же… – У меня уже есть работа, сахиб. – Да-да, я помню, на вокзале. Но ты грамотная, а я как раз искал служащего в контору на складе. У Кави екнуло сердце. – П-простите? – Ну, клерка. – Сахиб сделал движение, будто пишет в конторской книге. – Вести учет товара и все такое. Почти то же самое, что считать выручку в банде попрошаек. – Да, сахиб, – кивнула Кави, – я знаю, кто такой клерк. Перед глазами поплыли цветные картинки: врач у постели больного, адвокат, выступающий перед толстомордым судьей, хавальдар в форме цвета хаки, следящий за порядком на городском празднике. Проводник в поезде, торговец, музыкант, играющий на ситаре, танцор зобанатима, счетовод, конторский клерк… Учебник по обществознанию, страницы двадцать четыре – двадцать шесть. Свечной огарок едва освещал их, пожелтевшие и хрупкие, а Кави все читала и перечитывала, пытаясь представить, каково это – быть одним из этих людей, работать, как они. И вот ей прямо сейчас предлагают на самом деле стать человеком из того учебника. Ощущение нереальности накатило снова, с такой силой, что земля, казалось, уходит из-под ног. Кави крепко зажмурилась. Неужели это происходит взаправду? Да, вот так запросто разговаривать с сахибом можно разве что во сне. Сон… Кави нахмурилась. Какой-то сон все-таки был и до сих пор ее тревожил. А чем именно, никак не удавалось вспомнить. – Итак. – Сахиб Битун легонько стукнул тростью по полу. – Ты согласна? – Да, но… – Но? Что «но»? – но у меня нет… – Жилье не проблема. Мне принадлежат несколько домов, можешь поселиться в одном из них. – Нет. То есть да, спасибо большое, только… – Ей вдруг стало ужасно стыдно. – У меня нет ни одежды, ни… Сахиб выпрямился в кресле. – Я заплачу тебе авансом. Сможешь купить все, что нужно. – А другие ваши клерки, они не будут… – Издеваться? Насмехаться? Унижать? Нашла, чего бояться, когда тебе мешали такие мелочи? – С ними я сам разберусь, – с нажимом сказал сахиб, – и они подчинятся. А если нет – ответят за это. Еще вопросы есть? Кави широко раскрыла глаза. Вопросы? И тут болезненное, невыносимое любопытство словно толкнуло ее, шлепнуло по лбу жирной ладонью. Давай же, удачный момент! Спроси его, ты же хочешь знать! Хлоп-хлоп по голове. Ну же! Спроси, куда делась недоеденная кукуруза из кармана. Чего? Вот еще, бред какой. Перестань! – Сахиб, вы хотели обсудить пару вопросов, – наконец отозвалась Кави, – а какой второй? – Ах, да, – кивнул старик. – Чуть не забыл: я нанял целителя, чтобы… – Он указал на свое лицо, потом на ее. – Мой нос, как видишь, теперь в полном порядке. Но тебя… – Крысы, – прошептала Кави. – Что? – свел брови сахиб. – Тот целитель… Тот самый, из кошмарного сна. Кави тревожно огляделась, ища кровавые потеки на стенах. Но там не было ни пятнышка. Ни единого признака, что ее колотили о стену головой. – У него были крысы? Для платы? Для жертвы. Которой целители расплачивались за мааин своего Джинна. Кустистые брови сахиба удивленно взлетели. – Так ты все помнишь? Я полагал, ты в глубоком обмороке. Что ж, тогда нетрудно будет… Он говорил, но Кави уже не слушала. Мысли очумело метались в голове. Значит, не все ей привиделось в кошмарном сне, что-то было настоящим. Что еще, кроме целителя? Был ли тоннель? Нет, ни по какому тоннелю она не ползала. А женщина? С таким гордым, таким прекрасным и печальным лицом… которое превратилось в кровавую кашу? Нет, вот этого уж точно не было. А отец? Да, отца она помнит. И то место… Этуран? Она никогда там не бывала, но знала, где это, что это такое. Любой из тэму знал. Стоп! А что, если это воспоминания из прошлой жизни? Ходило много странных историй о людях, которые помнили то, чего с ними никогда не случалось. Кави всегда считала это выдумками, но теперь готова была поверить, дабы разобраться, что к чему. …и, как видишь, – продолжал сахиб, – беспокоиться не о чем. Если не будешь проходить испытания, то и вовсе не предстанешь перед Джиннами. И значит, эта скверна тебе не грозит. ЧТО?! Глава 7 – Мне все с начала повторить? – иронично приподнял бровь сахиб. – Простите, сахиб. Я… задумалась. Ноздри Кави раздувались от волнения. Ну вот! Что он сказал про испытания? Про Джиннов, про скверну? Все остальное она прослушала, но эти три слова накрепко засели в воспаленном мозгу. – Нет-нет, это терпит, – махнул рукой сахиб. Поднялся на ноги и вынул из кармана кусочек плотной бумаги. – Сейчас твоя голова еще слишком затуманена для таких разговоров. Это все от сотрясения, нужно немного подождать. Отдыхай, набирайся сил, а через неделю приходи ко мне. Покажу тебе склады, объясню, чему нужно будет научиться, и расскажу, о чем говорил целитель. Нет, нет, нет! С досады Кави готова была рвать на себе волосы, вцепиться ногтями в виски, но все-таки сдержалась. Подавила бессильный, отчаянный вопль, что рвался наружу. – Сахиб, со мной все в порядке, я могу выслушать и… – Вот мой адрес, – сказал он, положив клочок бумаги в ногах ее кровати. Кави очень хотелось схватить его за плечи и трясти до тех пор, пока не расскажет все. – Сахиб, погодите… – Отдыхай, Кавитри, – повторил он, развернулся и двинулся к двери. – Приходи через неделю и ни мгновением раньше. Это твое первое задание у меня на службе. У него на службе! Ну да, она же теперь складской клерк. Кави с трудом сглотнула комок в горле. Больше никаких громыхающих поездов и хамоватых пассажиров, плечи не будут ныть, а колени – отваливаться. Не придется задерживать дыхание, отмывая отстойник, и еле ползти домой, надорвав спину. Это кончилось, в самом деле кончилось! Да, но теперь еще целую неделю гадать, что он имел в виду. К чему сказал те три слова. Кави придумала более убедительный аргумент, но озвучить не успела: в голове прямо над правой бровью вспыхнула острая боль, стала заливать череп. Давящая тошнота поднималась к горлу, туманила мысли, но Кави еще успела увидеть, как сахиб кивнул. – Через неделю, – повторил он, и сквозняк захлопнул за ним дверь. Через неделю? Схватив со столика пустой кувшин, Кави извергла туда содержимое желудка. Ее рвало долго, и только когда она кончила отплевываться, в голове чуть прояснилось. Она обессиленно выдохнула. Ничего не поделаешь, надо смириться. Неделя, и она все узнает. А пока… пока будет просто ждать. Наслаждаться мягкой постелью, упругой подушкой, шелковистой ночной рубашкой, этой чистой комнатой и… Кави вытерла рот тыльной стороной ладони. А что насчет еды? Теперь, когда сахиб ушел, станут ли больничные служащие ее кормить? Ответ на этот вопрос она получила, когда, пошатываясь, вынесла в коридор кувшин, полный рвоты. Однозначно «да», питание три раза в день плюс перекусы когда угодно. Все оплатил добрый сахиб Битун, будь он благословен. Бездна ждет, но да не протянет к нему Раэт свои щупальца еще долгие годы. Первый день Кави только и делала, что объедалась в больничной столовой и размышляла. Испытания. Джинны. Скверна. Три слова, что слетели с губ сахиба и теперь не давали ей покоя. Что они значили? Нет, по отдельности Кави понимала каждое. Хотя насчет Джиннов… на самом деле никто точно не знал их природу. Говорили только, что раньше их было пять, а теперь осталось всего три. Харит, Джинн боевых магов, в обмен на силу своего мааина насылает что-то вроде паралича. Говорят, будто в мага, когда он направляет мааин, проникает частичка Харита, и в материальном мире она весит так много, что человек не может даже шевельнуться. Вот поэтому боевые маги – единственные, кто нуждается в Клинках, то есть защитниках. Ниласи, Джинн целителей, берет в уплату жизненную силу бессловесных тварей. А Колацин, Джинн артефакторов, забирает у своего мага часть воспоминаний. Были еще два: Зубхра, Джинн иллюзионистов, и Рахта, Джинн биомантов. Но они уже много веков никого не выбирали и поэтому считались спящими либо мертвыми. Что до испытаний… Их должно быть тоже три: Дух, Мост и Орудие. Должно быть, но вдруг это не так? А скверна? Это что-то нечистое, может быть, даже ядовитое. Но как она связана с двумя другими словами? Неужели испытания грозят ядом? Или сами Джинны? Кави так и эдак крутила в голове эти три слова, но так и не смогла понять, как они связаны. Вспомнить, что еще сказал сахиб, тоже не получилось. В конце концов она перестала себя мучить, погрузилась в праздность и всяческие удовольствия. Следующие два дня просто валялась в кровати, объедаясь до отвала, и каждый день мылась ароматным жасминовым мылом, тратя аж по два ведра воды. И упоенно воображала, как станет надевать на службу чистую, новую одежду, как будет сидеть за столом, на стуле с мягким удобным сиденьем. Уже как будто пахло старыми, пропыленными конторскими книгами, уже ощущался в руке карандаш, которым она эти книги заполняла. И так здорово было представлять, как ее собственные мысли облекаются в слова и навечно остаются в этих книгах. Но на четвертый день… – Тэму? Да ладно? – Дверь приоткрылась, и какой-то мужчина сунул в проем перебинтованную голову. – Именно так, – отозвалась из коридора медсестра. Выглянула у него из-за плеча, неодобрительно хмыкнула, увидев, как Кави грызет печенье прямо в постели. Незнакомец почесал лоб под толстой повязкой, закрывающей оба глаза. – А какого хрена у меня через стенку лежит тэму? Кави досадливо цыкнула, перевернулась на другой бок и сунула в рот еще печеньице. Вот недоумки, даже замков на дверях у них нет! А еще дорогая больница! – Прошу прощения, сааб-джи, – сказала медсестра, – за нее заплатили. Но не волнуйтесь, от нее не так сильно воняет, как все говорят. Она увела забинтованного прочь, но с этого момента спокойная жизнь для Кави кончилась. – Меня зовут Банерджи, а тебя? Неважно, мне плевать, – скороговоркой выпалил он, попозже вломившись без разрешения к ней в комнату и усевшись в единственное кресло. Кави пыталась напомнить, что у него есть собственная комната и собственное кресло. Но увы, паршивцу больше нравилось по полдня просиживать у нее, и с этим ничего нельзя было поделать. Этот Банерджи оказался чудаком, каких мало. Настроение у него колебалось, словно маятник: от лютой, фанатичной ненависти (что, эта сучка тэму еще здесь?!) к внезапным приступам сострадания (ах ты бедняжечка, ну как нога сегодня? Болит? Ай-яй-яй!). На заводе, где он работал, случилась авария, и он потерял оба глаза и руку. И, как подозревала Кави, толику рассудка. Он кричал, когда видел кошмарные сны, бил кулаком в стену и периодически начинал горланить всякие гадости. На седьмой день Кави проснулась с опухшими от недосыпа глазами и поняла, что с нее хватит. Что пора выметаться отсюда и начинать новую жизнь. Она в последний раз проверила, все ли собрала. Вот аккуратно сложенная ночная рубашка. А поверх нее – мыло. Два куска! И даже коробку печенья дали – будет что перекусить. Кави любовно похлопала ее по крышке. А между коробкой и мылом сунула «Глаза Бездны», остросюжетный роман Шри Цубумани, который умыкнула из больничной библиотеки. Удовлетворенно затянула завязки округлившейся сумки и надела новый бежевый шальвар-камиз. И одежду, и сумку принесла медсестра – сказала, это подарок от сахиба Битуна. Кави пригладила волосы, подвернула рукава и надела сандалии. Все, можно идти. Но она медлила. Может, сходить попрощаться с Банерджи? В конце концов, они провели вместе уйму времени. Кое-кто сказал бы даже, что успели подружиться. Дверь его палаты была, как всегда, открыта. Он лежал на спине, подложив руку под голову. Совершенно спокойно, как будто ничего не случилось. Как будто вчерашний острый бириани, куда он специально попросил добавить еще чили, не вызвал жуткую диарею, из-за которой они оба не спали всю ночь. Что ж, наверно, наступила очередная благостная фаза. – Банерджи, – окликнула его Кави. – Пока, приятель, я ухожу. – Чтоб ты сдохла! Это вряд ли. Кави неуверенно помахала рукой. Он, конечно, мерзкий и жалкий, но она его за это не ненавидела. – Удачи тебе, – буркнула она, выходя. И сбежала вниз по лестнице. До дома Битуна был примерно час пути. На восток, через рынок Мекули, через шикарные кварталы, где всякие толстосумы окружили себя роскошью. Трущобы совсем в другой стороне, туда идти два-три часа, зависит от жары и потока пешеходов. Но теперь, когда Хайбо больше нет, ей там тоже делать нечего. Кто-то наверняка уже прибрал к рукам ее лачугу, а книги пустил на растопку. Но оставались вопросы… вопросы, на которые мог ответить только Зофан. * * * Старик сидел на пороге, читал газету и ковырял в зубах щепочкой. – Зофан-джи? Он неспешно дочитал, поднял взгляд, сощурился. – Садись. Кави пристроилась рядом. – Слыхал, ты все запасы провизии в Королевском госпитале подъела? – Да кто б мне дал, – усмехнулась Кави. Зофан помолчал, дожидаясь, пока она сядет поудобнее. Потом сказал: – Твою лачугу уже захапали. – Знаю. – И пожитки Хайбо тоже. – Ясное дело. Но хотела побеседовать с вами. Что новенького? Кави принялась слушать. О том, какие виды Зофан имеет на новичков, как он недоволен состоянием сточных канав в юго-восточной части трущоб и как ненавидит продажных чиновников. На этом месте она решила, что момент настал. – Да, кстати, насчет чиновников… – Хм? – Что вы знаете о сахибе, который заплатил за мое лечение? – О Джарайясе Битуне? Кави кивнула. Разумеется, он уже в курсе. – Это могущественный человек, – сказал старик, поглаживая бороду. – Почти двадцать лет он заправлял в этом городе. И у него хорошие связи, даже в Азраайе. – И? – Несколько лет назад потерял жену и дочь, после чего ушел со своего поста. С тех пор почти ни с кем не общается. Все это было важно, однако… – Зофан-джи, что вы думаете об этом человеке? – Ах, вот оно что, – усмехнулся Зофан, – хочешь знать, можно ли ему доверять? – И как? Можно? Старик оставил в покое бороду и пристально посмотрел на Кави. – Сам я никогда его не видел, – помолчав, сказал он. – Но, когда Битун был у власти, он ухлопал тысячи райялей на прокладку водопровода в этих трущобах. Организовал установку насосов, доставку кровельного материала для лачуг – словом, взаправду заботился о людях. Но, как я сказал, ушел на покой после смерти родных. С тех пор известно только, что он не вмешивается в городские дела и по-людски обходится с теми, кто на него работает. Зофан умолк, снова сощурился на нее. И добавил: – Я бы на твоем месте держал ухо востро. Но пока что можешь смело ему довериться. Ты ничего не потеряешь. Кави выдохнула и благодарно закивала, но Зофан только отмахнулся. – А теперь ступай, мне надо дочитать. – Я приду вас навестить, когда смогу, – пообещала она. Зофан снова махнул рукой, уже погрузившись в чтение. Кави встала. Повесила на плечо сумку, поглядела, щурясь, на яркое утреннее солнце и двинулась вперед – на встречу с новым боссом. Паровые рикши поднимали клубы пыли и оглушительно сигналили. Торговцы и лоточники наперебой кричали, зазывая покупателей. Но Кави шла и шла, не глядя по сторонам. Прошла по мосту Дохар и оказалась в одном из старых крельских кварталов, сумрачных и унылых. Впереди маячил мрачный серый особняк с жутковатыми арками и башнями, нынче переделанный в музей. Дальше пошли какие-то административные здания, попалась даже контора свахи. Скоро со стен исчезли плакаты, вопиющие «Не мочиться!», ларьки с блинчиками-доса и тростниковым соком сменились чайными и крельскими пекарнями. Стали попадаться дома с ухоженными садами, где неторопливо прогуливались со вкусом одетые дамы и господа. Кави любила бывать здесь, хоть и случалось это редко. Каждый такой визит придавал ей сил и служил напоминанием. Так было и сейчас. Бездомная собака, вылизывающая коробку из-под ладду [10] , насторожила уши – из ближайшего окна долетел шум безобразного скандала. И Кави в который раз подумала: эти люди не так уж и отличаются от других, живущих по ту сторону моста. Да, они могут напялить красивые шмотки и по уши залиться духами, но тела их под одеждой все равно медленно гниют. Точно так же, как у всех остальных. Как и у меня. Когда-то она наивно думала, что здесь, за рекой, лежит совсем другой Бохан, чистый и прекрасный, где люди ни о чем не заботятся, а просто счастливо живут, смеются и трахаются. И вот такое напоминание, что особой разницы нет, почему-то успокаивало. Но здешние дома… ходили слухи, камень для них везли из самого Крелина. Кави протянула руку, коснулась ближайшей стены. Столько веков, прямо здесь, под пальцами… Это крельцы первыми познали Джиннов. Стали Первыми Магами, первыми истинными Клинками. И эти знания помогли им поставить на колени весь континент. А потом, в самом расцвете своей мощи, Крельская Империя рухнула. Никто не знает, почему. В учебниках по истории, которые читала Кави, об этом говорилось лишь в паре глав. И очень кратко: Отступление, ок. 1250–1660 гг. Письменных свидетельств не сохранилось. Говорили только, что во время этого Отступления было утеряно огромное количество знаний. Но потом, около тысячи лет назад, на руинах Первой Империи поднялась Вторая. Тогдашние чародеи уже не обладали мощью Первых, боевые маги утратили способность формировать неразрывную связь со своими Клинками. Однако крельцы, действуя хитро и безжалостно, скоро вернули себе и то и другое. За шесть столетий своего господства Крельская Империя необратимо изменила рааянское общество, заставила его служить своим нуждам и целям. И вот теперь она, Кави, очередная жертва имперского тщеславия, бредет между ее руинами. Улица Благословения Луны, дом 52. Это здесь. Кави остановилась, постучала в окошко караулки сбоку от массивных кованых ворот. Окошко открылось, из-за решетки выглянул какой-то мужчина. Сощурился, облизнул палец, подкрутил пышные усы. – Чего тебе? Кави сунула ему под нос карточку, что дал сахиб. Охранник склонил голову набок. Внимательно оглядел посетительницу снизу доверху, от резиновых сандалий до растрепанной головы. Побледнел, сглотнул и захлопнул окошко. И через несколько секунд открыл ворота. – Спасибо, приятель, – буркнула Кави. Она так удивилась его перекошенному лицу, что потом даже обернулась, поглядеть еще раз. Он все пялился, отвесив челюсть и вцепившись в створку ворот, так что аж костяшки побелели. Кави решила не обращать внимания и пошла дальше по усыпанной гравием дорожке. Но садовники при виде нее бросали работу и тоже застывали с открытыми ртами, а служанки переставали бегать туда-сюда и начинали тревожно перешептываться. Ничего нового. Люди всегда так на нее реагируют. Ну и ладно, привыкнут. Ничего нового… да тут все, чтоб его, новое! Никогда прежде она не бывала в таких местах. А там что еще такое? Фонтан? О боги, опять это их непонятное «искусство»… Она подошла к бунгало в колониальном стиле. На пороге стоял высокий, неестественно прямой тип. – Ты, должно быть, Кавитри, – произнес он, сморщив нос. – Сними обувь и оставь у входа. Кави послушалась. – Прошу за мной, – велел он и направился в дом. Пол покрывали шелковые ковры, обе стены холла пестрели затейливыми гобеленами. Огромные окна с позолоченными рамами были распахнуты, поднятые бамбуковые шторы держались на тонких шнурах. Между окон висели два женских портрета. Жена и дочь, догадалась Кави. – Сахиб примет тебя во внутреннем дворике, – сообщил провожатый и, ничего больше не говоря, исчез, оставив ее перед узкой деревянной перегородкой. Кави выдохнула, похлопала по боку висящую на плече сумку и, отодвинув перегородку, шагнула вперед. Внутренний дворик представлял собой клочок открытого пространства в самом центре здания – совершенно голый, без всякого декора. Никаких деревьев, цветов, мебели и статуй. Только правильный квадрат утоптанного песка. Сахиб Битун, на этот раз без трости, расхаживал по нему взад-вперед, заведя одну руку за спину, а в другой держа курящуюся паром чашку. – Кавитри. Он скользнул взглядом по ее сумке и посуровел. – Танул что, не предложил тебе прохладительного? – Нет, сахиб, – покачала она головой. Он наклонился, поставил чашку на песок и хлопнул в ладоши. Ее провожатый, тот дылда, тотчас вошел через одну из дальних дверей и замер, не заходя на песок. – Танул, предложи нашей гостье чего-нибудь выпить, – велел он, указав на Кави. Дворецкий повернулся к ней, поглядел куда-то поверх ее головы и все тем же отсутствующим тоном спросил: – Чай? Кофе? Битун только вздохнул. А Кави удивленно подняла брови: ее за такое безразличие к работе смотритель Муту уволил бы в ту же секунду. Но, похоже, этот сахиб – более снисходительный босс. – Чаю, – сказала Кави. И, осмелев, добавила: – И побольше сливок, и сахару, и… …вообще всего, чуть не ляпнула она. Танул перевел взгляд на сахиба, рассеянно кивнул и вышел. – Пройдись со мной, – сказал старик, наклоняясь за своей чашкой. Едва шагнув на песок, Кави удивилась, какой он мелкий, ровный и мягкий, прямо шелковый. Битун заметил, как она зарывается в песок пальцами ног. – Он из Крелина. – Неужели правда? Сахиб кивнул. Из Крелина! А на пляже Чатпаари песок чем хуже? – С боксерского ринга в Бальтуре, – уточнил он, задумчиво улыбаясь. – Вы дрались на ринге, сахиб? – Когда-то давно, в прошлой жизни. – Он подул на дымящуюся жидкость в чашке. Так, значит, это просто память о спортивной карьере. О прошедшей молодости. В такую ностальгию ударяются те, у кого хватает на это свободного времени и денег. Хорошо устроился. Кави вдруг стало любопытно. – А Крелин… какой он, сахиб? Я слыхала, что… – Дай угадаю, – усмехнулся Битун. – Что крельцы – ослабленный народ, застрявший в своем прошлом? Осколки рухнувшей империи? «Да, так говорят», – хотела она сказать. – А между тем, – продолжал сахиб, многозначительно глянув на нее, – они по-прежнему считают нас своей собственностью. Рааянцев никто не считает независимым народом. И знаешь, многие в Крелине верят, что наш субконтинент вернется под власть Империи. Увидев ее изумленный взгляд, он кашлянул и сменил тему. – Ну так что, ты с пользой провела эту неделю? Каждый день если не спала, то ела. Или просто валялась на кровати, не в силах оторваться от «Глаз Бездны»: вместе с Джурабо, отважным инспектором полиции, отправлялась на трудные поиски некроманта, который сбежал от грозящей ему лоботомии. Или, морщась, слушала бесконечный треп Банерджи насчет того, какой у него гигантский член и сколько детей он им зачал. – Да. – Я тоже. Как раз успел выяснить, правду ли сказал целитель касательно твоего состояния. Какого еще «состояния»? Сахиб оглянулся на дверь, за которой исчез Танул. – Но может быть, давай сначала посмотрим склады? Или… – Что он сказал? Прошу, сахиб, расскажите! Нет, больше ждать она не может. Слишком долго мариновала эти вопросы у себя в голове, настало время попробовать их на вкус. И понять наконец, при чем тут Джинны, испытания и скверна. Битун кивнул. – Я все думал, как бы лучше объяснить… Наверное, в прошлый раз начал не совсем правильно. Тебе, полагаю, нужно больше… предыстории. – Предыстории? – Да. Теперь начну с самого начала. Только, Кавитри… – Да? – Она сглотнула. – На этот раз слушай внимательнее. Глава 8 – Обычно я не обращаюсь к целителям, – сказал Битун, – ибо цена, которую они платят за силу Джинна, мне чужда и противна. Но в этот раз я сделал исключение и вызвал такого специалиста. Он опоздал на целых двадцать минут, принес мешок с крысами. Сестру милосердия замучил требованиями, врачу сказал, чтобы не путался под ногами, даже мне велел сесть и сидеть тихо. Сахиб отхлебнул чай и продолжил: – Он излечил мой сломанный нос. А потом поглядел на тебя. Ты крепко спала и даже похрапывала. Кави опустила голову. – Простите. – Так вот, едва глянув на тебя, он сказал: нужны еще крысы. И ушел. Потом вернулся с целым ведром этих тварей и наконец приступил к делу. А через пару секунд оборачивается и говорит: вы уверены, что она не мертвая? Это сахиб пропищал тонким голосом, передразнивая целителя. – Я тогда этого недоумка чуть не пришиб. Но ты, конечно, была жива. – Надо думать, – пробормотала Кави себе под нос. – Что-что? – Ничего, сахиб. Продолжайте, прошу. – Да, так вот. Он пытается снова и снова. Давит крысу, та лопается, потом берет еще одну, – сахиб характерным движение сжал кулак, – и еще. В итоге крысы кончились, а целитель и говорит: он не может коснуться этой женщины. Я не понял. Кто, говорю, не может? Мааин, отвечает он. И давай ныть: он, мол, сделал все, что мог, но случай безнадежный. У Кави пересохло во рту. Есть одна причина, по которой мааин, направленный целителем, может не подействовать на человека: если его, этого человека, уже выбрал другой Джинн. Но она-то никогда не проходила испытаний, сроду не видела Джиннов и, вопреки своему горячему желанию, магом вовсе не была. Так что за ерунда? Битун снова отхлебнул из чашки. – Что тебе известно об азирах? Кави моргнула. – То есть о гибридах? Битун кивнул. – Говорят, что хуже всех – некроманты. Но хироманты тоже сеют на своем пути беды и разрушения. Те и другие благодаря своей дурной славе были самыми известными гибридами. Но не единственными: когда одного и того же мага выбирало несколько Джиннов, появлялись другие причудливые сочетания – риософисты, милотурги, аораманты. Все азиры, как говорил Хайбо, были малость чокнутыми. Большинство из них либо просто исчезали, либо находили смерть где-то в далеких чужих краях. – А еще я слышала, что их на свете очень-очень мало. Битун разровнял ямку в песке. Помолчал, словно собираясь с духом, и сказал: – Азиры, познав своих Джиннов, живут очень недолго. – Простите, сахиб? – Кави склонила голову набок. – Это потому, что одному человеку достается сила сразу нескольких Джиннов, – сказал старик. – Эта сила дает уникальные способности, но она же искажает иммунную систему, и та начинает воспринимать собственное тело как чуждый организм. И убивает человека изнутри. Кави нахмурилась. В учебниках ни о чем таком не писали. – У которого же Джинна такой смертоносный мааин? – У всех. – У всех?! Но почему? – Потому что сам мааин несет некую угрозу, – сказал Битун. – Но об этом мало кто знает. Наш целитель заметил, что сила Джиннов «токсична», и мой консультант в Азраайе согласен с ним. Они единодушно утверждают: мааина одного Джинна не хватит, чтобы нанести человеку вред, так что это безопасно почти для всех магов. Но вот если Джиннов больше одного… Кави закусила губу. Почесала затылок. Было ясно, на что намекает Битун, и все же… – Вы уверены, сахиб? – Я целителю тоже сначала не поверил, – кивнул старик. – Но чем дальше его слушал, тем больше это походило на правду. А потом я навел справки. И выяснил, что это открытие сделали крельцы. Спустя век после того, как высадились на наши берега. Когда одна из их экспедиций вернулась из Мертвых Земель. Кави знала, что это такое. Читала про обширный бесплодный край к северу от границы. На его равнинах, покрытых серым пеплом, не водилось ни растений, ни зверей. Лишь безумные искатели приключений пробирались туда отчаянными ватагами, ибо там покоились реликвии времен Отступления – и даже, если верить ученым, более древние, дочеловеческие артефакты. Но чаще эти горячие головы находили там смерть от какой-то неизвестной болезни. – Как только крельцы укоренились здесь, на субконтиненте, они выслали туда экспедиции. Тысячи и тысячи солдат, своих и иностранных наемников. Половина из них пропала в тех пустошах, либо загнулась потом от болезни… Но какое хладнокровие, а? – покачал он головой. – Только представь, если бы наших попробовали туда отправить? Кончилось бы бунтом. – Вряд ли, – возразила Кави, – рааянцы слишком ленивые. – Может быть, ты и права, – согласился Битун. – Так или иначе, крельцы ничего там не нашли. Но они всегда были – да и остаются – ужасно дотошными по части хранения знаний. Все, то есть абсолютно все, записывается и где-то хранится. Ты чихнул на собрании? Какой-то чутия и это запишет. Правда-правда, я не шучу. Так вот, в архив заносили каждый случай, когда участники этих экспедиций обращались к целителям. И вот тут-то обнаружилось нечто странное. Среди тех, кто выжил в Мертвых Землях, было несколько солдат, которые не имели отношения к магии и никогда не проходили испытаний. Однако целители не смогли вылечить их раны с помощью мааина Ниласи. Это было странно, ведь он не действует только на магов. Так? – спросил Битун, пристально глянув на Кави. – Да, – задумчиво кивнула та. Она точно знала: избранному Джинном целитель не поможет. Но если те солдаты никогда не проходили испытаний, не представали перед Джиннами, то… почему? – Крельцы записали это в свои книги, отправили их в Бальтур и стали дальше захватывать и подчинять наш субконтинент. Сахиб умолк, взял чашку в другую руку. И продолжил: – Прошли годы, часть солдат, которых тогда не излечили целители, вернулась в Крелин. Они решили пройти испытания. И знаешь что? – Что? – Кави широко раскрыла глаза. – Все до единого прошли. Как азиры. Ни хрена себе. – Все? – Все. Крельцы изучили свои архивы и обнаружили эту закономерность. Тогда они стали наблюдать за жизнью свежеиспеченных гибридов, но не слишком в нее вмешивались. А потом, семь лет спустя… Сахиб отхлебнул чай. Кави шагнула ближе. – Что? Что было потом? – Они все умерли, – щелкнул пальцами сахиб. – За несколько месяцев. Один за другим. Кави сглотнула. – Нет… Сахиб печально кивнул. – Тогда за дело взялся Синкаль, имперская тайная полиция. Они разыскали остальных участников экспедиции, которым не помогли целители, и разделили на две группы. Первую обеспечили обычной работой и оставили под наблюдением, вторую принудили пройти испытания. Первая группа жила нормальной жизнью, а вот бедолаг из второй, тех, что стали азирами, заключили под стражу. Синкаль проводил на них эксперименты, в ходе которых выяснилось, что мааин этих несчастных осквернен. Старик поболтал остатками чая в чашке. – Теперь, когда было понятно, что искать, эту же скверну обнаружили у трети всех тогдашних магов, в основном старше сорока. Помимо этого, у большинства из них выявили разные формы рака. Взаимосвязь подтвердилась, но это перечеркивало все, что было известно о Джиннах и мааине. Поэтому данные засекретили. – Но почему? – удивилась Кави. – Если они обнаружили что-то смертельно опасное, надо было предупредить людей! Может быть, кого-то удалось бы уберечь от скверны. – Подумай, Кавитри, – сахиб взглянул ей в глаза, – кто в здравом уме решился бы на испытания, если б знал наверняка, что долго потом не проживет? Те, кому нечего терять. Но таких мало. – Немногие, – прошептала она. – Немногие, – кивнул Битун, – и тогдашние крельские власти это понимали. Но им-то нужно было много магов – для военных кампаний, для промышленности, для освоения территорий… Он вздохнул. – Не знаю, изменилась ли доктрина у них, но здесь, в Вэйголе, скверна считается «секретом на весь свет» – разумеется, в пределах магического сообщества. Они это воспринимают сугубо по-рааянски: ну что, мол, поделать, как есть, так уж есть. Кави, поразмыслив, нахмурилась. – Погодите-ка. Если магическое сообщество скрывает правду о скверне мааина, почему целитель вам рассказал? – Потому что я, – ответил Битун, скользнув быстрым взглядом по двери, за которой исчез Танул, – знаю достаточно, чтобы задавать правильные вопросы. И сам подозревал что-то подобное, а целитель лишь подтвердил мою догадку. Кроме того, я оплатил ему новый кабинет и пригрозил, если что, лишить лицензии на практику в Бохане. Кави склонила голову набок. – А вы это можете? Сахиб ответил пристальным немигающим взглядом. – Просто я знаю людей, Кавитри. Девушка моргнула. Сахиб, покряхтывая, снова зашагал вокруг площадки. – Итак, когда ты успела побывать в Мертвых Землях? – Никогда, – простодушно ответила Кави. Битун недоверчиво покосился на нее. – Кавитри, ты понимаешь, почему я тебе все это рассказал? Почему рассказал… А действительно, почему? Ее так увлекла эта история, что она вообще забыла, с чего все началось. Но теперь в голове, словно в ржавом моторе старой рикши, дрогнули и со скрипом провернулись шестеренки. И ответ пришел сам, рухнул на голову всей тяжестью прожитых лет. Во рту пересохло, язык будто приклеился к небу. Песок под ногами, такой мягкий и приятный, стал зыбучим. Застыв на месте, она погружалась все глубже, и поток песчинок струился в рот, забивая горло, не давая дышать. – Я… – Кави шумно втянула воздух носом. – Вы думаете… Старик кивнул. – Целитель сказал, эта скверна дремлет у тебя в крови, но если ее спровоцировать… – Испытаниями, – пролепетала Кави. – А именно вторым, – уточнил Битун. – Но если ты не станешь их проходить, то все будет в порядке. – Не проходить? А если он ошибся? – Целитель? – свел брови сахиб. Кави, не переставая таращить глаза, кивнула. В голове очумело метались мысли: а если бы тогда, пять лет назад, получилось? Дожила бы она до этого дня? – Даже если и так, – пожал плечами сахиб, – безопаснее отказаться, не находишь? Но почему? Почему она? Сделала что-то не так? Съела что-то не то? Или это плата за грехи прошлых жизней? – Но как… – Как это могло произойти? – сахиб поскреб щетину на подбородке. – Ну, либо ты много времени провела в Мертвых Землях, либо, как сказал целитель, просто не повезло. Не повезло. Не повезло… Не повезло – это когда она случайно наткнулась в туалете на смотрителя Муту. Тот испражнялся, держа в зубах папиросу, а в руках – колоду карт с похабными картинками. А это… Это что-то неизмеримо большее. Ее личная беда, последняя из тех, что всю жизнь сыпались на голову. Можно было догадаться, что судьба рано или поздно нанесет последний удар. Сахиб сошел с песчаной площадки, указал на другую, плотно закрытую дверь. – А теперь пойдем, познакомлю тебя с другими клерками. – Другими клерками, – тупо повторила Кави. – Ну да. Они объяснят тебе, что к чему, и ты наконец начнешь новую жизнь. Новую жизнь. Давай же, Кави. Бери, что дают. Всю ее жизнь и даже еще до рождения судьба блефовала, раз за разом сдавая никудышные карты, не позволяя вырваться из замкнутого круга. Можно было только играть тем, что досталось, – играть с мрачным упорством, с глубоко затаенной, но неистовой надеждой. И вот шулер по имени судьба наконец прокололся, случайно выдал козырь. Шанс начать новую жизнь. Но почему это так… трудно? Почему? Потому что она уже знает, что будет дальше. С каждым годом сердце будет рваться все сильнее, все больнее. Потеряют смысл и книги, и мысли, запечатленные на бумаге, и прелести сытой жизни. Ибо память о том, кем она могла бы стать, будет грызть душу, пока та не истлеет, оставив лишь пустую, хрупкую оболочку, жаждущую смерти. Нет, это не для нее. Всю оставшуюся жизнь глядеть, как другие делают то, чего хотелось ей, достигают того, о чем мечтала она… – Сахиб. Старик замер, сжав пальцами ручку двери. – Сахиб, вы можете провести меня в Управление? Он разжал пальцы. – Куда-куда? – Ну, в Административное Управление Академии, – сказала Кави чуть громче, – на улице Голмади. Мне нужно туда попасть. Прошу, помогите, у вас же там связи. – Зачем тебе туда? – непонимающе моргнул он. Кави взглянула ему в лицо, встретила цепкий, пронзительный взгляд. Так же смотрел бы Хайбо… Она живо представила: вот он делает глоток рома, вытирает подбородок, рыгает и устремляет на нее очень-очень серьезный взгляд. «Акка, – говорит он, – если б теперь, зная все это, ты получила шанс попробовать снова – какой путь ты бы выбрала? Продолжала бы под всех прогибаться, чтоб выжить? Или стала бы как те герои, которых можно сломать, но не согнуть? Да, над ними издеваются, их бьют, и живут они недолго, но, когда приходит время, умирают как истинные тэму. А не как…» – и обводит жестом скамью, где они сидят. – Я хочу пройти испытания, сахиб. Ну, вот и выбрала. Старик отошел от двери, снова ступил на песок. – Мне… наверное, стоит объяснить еще раз. – Нет, сахиб. Я все поняла. А вот сейчас она попросту смяла свою козырную карту и швырнула шулеру в лицо. Сахиб поставил кружку. – Но зачем? – всплеснул он руками. – Для чего губить свою жизнь? Ведь неизвестно, справишься ли… А если два испытания пройдешь, а третье провалишь? А? Погибнешь ни за что! – Но я так решила. Истерический смех: подельники шулера, головорезы, встали и двинулись на нее, с хрустом разминая пальцы. – Так решила? – удивился сахиб. – Но почему? Чего ты хочешь… – Я хочу добиться чего-то большего, сахиб. И еще… хочу найти родных. А это она уже готовилась принять смерть, но ту, которую выбрала сама. – Родных? – ошарашенно повторил Битун. – Отца, младших братьев… – сказала она. Кивнула своим мыслям и добавила: – Я отыщу их при помощи Ловца. – Ловца? – Сахиб помотал головой, словно плохо расслышав. – Ловца?! Дитя, да ты что, не слушала? Кто знает, что эти маги еще от нас утаили? А если Ловец уже не действует? Может, его вообще… Кави слушала, как этот, в сущности, чужой старик увещевает ее одуматься. Пугает ужасами один другого страшнее. И так волнуется, так печется о ее благополучии, словно это ему что-то от нее нужно, а не наоборот. – У меня никого не осталось, сахиб. Он умолк, перестал размахивать руками. – Я потеряла родных. А мой народ… здесь, на юге, тэму я почти не встречала, но знаю, что в мире нас становится все меньше. Кави медленно, глубоко вздохнула. И продолжила: – Если поступлю, если получу шанс доказать, что мы, тэму, лучше, чем о нас говорят, если найду родных и смогу провести хоть несколько лет с теми, кто считает меня ровней, – значит, должна попытаться. Хотя бы ради них. Битун опустил голову, понурил плечи. Кави молчала, тщательно подбирая слова. Исполненные самолюбия, но правдивые. – Я так долго мечтала стать магом. И каждый год приходила, чтобы пройти испытания. Но меня только били, унижали и прогоняли обратно в трущобы. Помогите мне попасть в Управление, и мы будем в расчете. Сахиб Битун стиснул зубы. Сунул руку в карман, достал золотые часы, откинул крышку, сощурился. – Ты правда этого хочешь? – Да, сахиб. Он вздохнул. – Выдержишь поездку на рикше, как думаешь? Кави машинально дернула рукой, коснулась ссадины на лбу. – На паровой? – Да, на паровой, – кивнул сахиб, не отрывая взгляда от часов. – Н-наверное, да, – сказала Кави, теребя воротник, – но как же… Сахиб сунул часы обратно в карман и шагнул к деревянной перегородке. Остановился, повернулся к Кави. – Ну так мы идем? Или будешь ждать до следующего года? Она непонимающе моргнула. – Но, сахиб, испытания прошли неделю назад. – Да, для большей части, – кивнул он. – А сегодня их проводят для особо одаренных кандидатов. – Особо одаренных? Сахиб досадливо цокнул языком. – Ну, таких, которые хотят испытать свои силы в индивидуальном порядке. И готовы за это заплатить. Ого. ОГО! Сердце стучало, словно барабан безумного музыканта. – Вы хотите, чтобы… я могу… прямо сейчас? – Если ты так решила. Дверь открылась, на площадку важно выплыл Танул, держа в руке поднос с чашкой. – Ваш чай, – высокомерно и насмешливо объявил он. Кави усилием воли заставила руки перестать дрожать, а сердце – заполошно колотиться. Протянула руку. – С двойной порцией сахара? Танул слегка дернул головой. – И молока? Еще один почти незаметный кивок. – Я забираю ее с собой. – Что? – вскинулся дворецкий. Но Кави уже схватила с подноса чашку, еле теплую и наполовину пустую. Выдержит ли она поездку на рикше? Да хоть на крыше поедет, если нужно. – Идемте. Глава 9 Назад по мосту Дохар, через рынок, мимо лавок с браслетами и сари, специями и самосой. Мимо тандыров, где пеклись лепешки, и решеток, где жарилась «лучшая рыба, кальмары и креветки». Кави одним глотком выхлебала чай, плеснула заварку наземь и сунула чашку в сумку. Сахиб и не заметит пропажу какой-то жалкой посудины. И потом, ей эту чашку вынесли на серебряном подносе. Бесплатно. Так что теперь это ее собственность. Рикша выехала с базара, резким маневром обошла телегу, чуть не подрезала велорикшу, но та, вильнув, успела-таки проскочить перекресток первой. Сахиб выбранил водителя, а тот посетовал на плотное движение. Кави покрепче ухватилась за поручень и зажмурилась. Именно с рикши все это началось… И если другой рикше суждено сейчас унести ее жизнь – да будет так. Рикша дала – рикша взяла. Она мысленно вознесла короткую молитву Раэту и приготовилась встретить свою судьбу. Но они все же доехали, целые и невредимые, хоть и замученные тряской. Водитель протянул руку, и Битун сунул ему купюру в пятьдесят райялей. – Жди здесь. Кави вылезла следом. Старик оглянулся и добавил: – Ты тоже. – Сахиб? Он очень тщательно осмотрел дорогу, не спеша переходить. – Оставайся тут, пока я не вернусь. У ворот Управления мыкался одинокий торговец джалеби [11] , рыжей пальмовой ветвью отгоняя немногочисленных мух. Сами ворота охранял единственный сонный хавальдар. Он сидел на трехногом табурете, положив магический мушкет дулом на плечо. Из кармана торчал термос для еды. Битун что-то сказал вполголоса, хавальдар сразу вскочил и стал открывать ворота. Старик обернулся, кивнул Кави и вошел на территорию Управления. Девушка подняла взгляд на величественное здание. Такое же, как и всегда. На одну из этих стен она когда-то пыталась влезть и чуть не изрезала все руки о битое цветное стекло, рассыпанное по ней. За стеной был горделивый фасад в зеркальной облицовке. Там, перед этим фасадом, она просила и умоляла допустить ее к испытаниям. А ее только били и унижали. Уже вернулась? – словно вопрошали темные окна. Куда ж я денусь, приподняла она брови, я ведь не могу без тебя. Фу, извращенка! Отстань от меня, найди другое здание! Но я хочу попасть именно в тебя. Совсем, что ли, стыд потеряла? Стекла бликовали в солнечных лучах, словно отводя смущенный взгляд. Ладно уж, только давай по-быстрому, пока никто не видит. Кави хихикнула. Все-таки она взяла эту крепость измором, и вот теперь… Краем глаза она заметила: водитель рикши пялился, изумленно подняв брови. Мысленно цыкнула на себя, повернулась к нему спиной и принялась бродить туда-сюда по тротуару. Возьми себя в руки. Нужно было как-то отвлечься. Вытащив из сумки книгу, Кави перелистнула несколько страниц. Прочитала один и тот же абзац пять раз, водя пальцем по строчкам. Ничего не получалось. Застонав от досады, сунула книгу обратно. Оставалось только ждать. Ждать, невзирая на хаос в голове. Мимо пронеслась очередная рикша. Неспешно протопало стадо коров. Торговец джалеби лакомился собственным товаром. Кави все ходила туда-сюда, туда-сюда. Мерила тротуар большими шагами, маленькими и малюсенькими. А сахиб все не возвращался. Как же жарко… Читать невозможно и пить хочется. Мне плохо… И думать тоже не могу. Не хочу. А вдруг все зря? А ну хватит! Хватит. Кави вытянула вперед руки. Несколько раз глубоко вздохнула, чтобы выровнять дыхание, поглядела на дрожащие пальцы. Там, под кожей, казалось, пульсируют остро отточенные нервы. Чуть полоснуть по руке – и готово, выхватывай и коли, как кинжалом. Ворота вдруг лязгнули, заскрипели. Кави облегченно выдохнула, прижала ладони к животу. Хавальдар козырнул, и сахиб вознаградил его свернутой пачкой купюр. Снова тщательно оглядел дорогу и перешел на другую сторону, где ждали рикша и Кави. – Еще пять минут, – сообщил он водителю. Тот начал с помощью рычага нагнетать пар, чтоб завести двигатель. Сахиб отошел подальше, в тень закрытого киоска с пааном [12] , и кивком подозвал Кави. – Я обо всем договорился, – сообщил он. Кави сглотнула. – Спасибо вам, сахиб. Значит, я могу просто войти… – Она ткнула пальцем на ворота, возле которых хавальдар пересчитывал деньги. – Ты точно уверена, что хочешь? – спросил Битун, с тревогой глядя из-под насупленных бровей. – Да, – твердо ответила она. И сомнения тут же нахлынули с новой силой. – Что ж, хорошо, – кивнул он, потирая двухдневную щетину на подбородке. – Ты же понимаешь, что все упирается в третий этап? – Этап? Битун нахмурился еще сильнее. – На испытаниях. От третьего будет зависеть все. Он заложил руки за спину, сцепил в замок. – Допустим, ты докажешь крепость Духа, протянешь Мост между Джинном и нашим миром. Но если не сможешь стать Орудием, направляющим его мааин… Кави утерла пот со лба и кивнула. О первом испытании она вообще не волновалась. Чем бы там ни проверяли крепость духа, она выдержит. А если целитель не ошибался, то и со вторым проблем не будет, ведь Джинн уже ее отметил. Значит, запросто получится создать этот самый Мост. Да, все упиралось в третье. Орудие. Человека могут выбрать хоть все пять Джиннов сразу, но если он окажется не способен направить мааин – значит, вовсе и не маг, а просто жалкий неудачник. Бедолага, который не успел даже прикоснуться к своей мечте, как ее отняли, безжалостно и безвозвратно. – Если второе испытание предопределит твою судьбу… – сказал Битун и умолк. Устремил куда-то вдаль отстраненный взгляд, какой Кави часто видела у стариков в трущобах. Она хотела было спросить, что тогда, но он докончил: – …то третье решит ее окончательно. Кави нервно сжала губы. Зачем нагнетать, старина? И так нелегко. – Знаешь, каких-то сорок лет назад я и сам пытался, – продолжал Битун, старательно «не замечая», каково ей. – По правде говоря, не слишком-то и хотел, но мать… Она настояла, чтобы я попробовал. Ради нее. Это была ее мечта, не моя. Понимаешь? Кави кивнула. Уж кто-кто, а она в мечтах отлично разбиралась. – С первым испытанием я справился. Не такое оно и тяжелое, как говорили, – на ринге порой приходилось куда хуже. Но вот второе… никогда я этого не забуду. Неподвижный взгляд снова затуманился, словно старик глядел не в стену, а куда-то сквозь нее, в свою прошлую жизнь. – Вы его прошли? – спросила Кави. – А? Нет, провалил. И на следующий же день отправился в Крелин, снова биться на ринге. – Битун сжал руку в кулак, поднес к глазам, разглядывая шрамы на костяшках. – Но, знаешь, во время второго испытания я увидел Джиннов и на краткий миг подумал: а, гори оно все огнем! И отчаянно захотел, чтоб какой-то из них меня выбрал. Мимо прогрохотала расхлябанная телега с мешками риса. Сахиб умолк. – Этот мир очень стар, Кавитри, – заговорил он снова, когда телега скрылась за углом. – А что до Джиннов… раньше я думал, они вроде Богов, но это не так. Они – нечто большее. Боги умирают, над Джиннами же время не властно. Они существуют вне нашего колеса перерождений, вне жизни и смерти. Они ничего не хотят, ничего не требуют: ни веры, ни поклонения, ни молитв. Вселяют безмерный ужас и столь же безмерное благоговение. Когда-то мы думали, что вся жизнь крутится вокруг нас, что мы – венец творения. Так вот, Джинны – вечное напоминание о том, что мы ничтожны и бессмысленны. И ничего не значим в этом мире. Хавальдар у ворот наконец запихнул деньги в карман, уселся на свой табурет и снова благодарно козырнул сахибу. – Помни, у тебя только один шанс, – сказал тот, не глядя на стража порядка. – Можешь хоть тысячу раз выходить на второе испытание, но перед Джиннами больше не предстанешь. Сжав зубы, Кави кивнула. – Как освободишься, придешь ко мне, чем бы ни закончилось, – понизив голос, добавил сахиб. Кави покосилась на него. Это был не вопрос. Она кивнула. Старик жестом велел водителю поторопиться с мотором, и направился к рикше. Но вдруг обернулся и протянул Кави руку. Она уставилась на скрюченные костлявые пальцы. – Надо пожать, – подсказал он. Да знаю я! Сейчас, погодите. Она с усилием выдохнула, обтерла о штаны потную ладонь и пожала руку сахиба. Поморщилась от боли – его пальцы оказались неожиданно сильными. – Удачи тебе, – кивнул он и, не дожидаясь ответа, уселся на заднее сиденье. Мотор зашипел, затрещал, и рикша покатила, скрипя, вниз по улице. Спасибо, беззвучно прошептала Кави. И развернулась к воротам. Глава 10 Она поправила ремень сумки, одернула камиз, глянула вправо-влево. Теплый, чуть солоноватый ветерок трепал волосы, хавальдар на той стороне улицы смачно сплюнул, где-то на крыше каркнула ворона. Нервно, прерывисто вздохнув, она шагнула с тротуара на дорогу. И замерла. Семь лет. Это много. Для тех, кто собирается прожить долгую жизнь. Там, в доме сахиба, стоя на мягком песке, было так легко болтать о великих планах на будущее. А теперь, когда это будущее нависло над ней, словно отточенный тальвар палача… Но ведь еще не поздно повернуть назад. Сахиб возьмет ее на работу клерком, она накопит денег и сможет уехать куда-нибудь, где никому не будет дела до ее внешности и цвета глаз. Может, найдет кого-то, кто разделит ее странное чувство юмора и страсть к вкусной еде. Они поселятся вместе, заведут собаку или даже двух… Она забудет отца и братьев, забудет, как была всеми гонимой и одинокой, забудет свой народ и как его ненавидели и уничтожали. Забудет все ночи, проведенные в пустой лачуге с жалкой свечой, стопкой обтрепанных книг и одной-единственной мечтой. Но как же она тогда посмеет взглянуть в глаза той девочке? Как скажет, что в один прекрасный день просто отказалась от своей мечты из-за страха? Испугалась, что мало проживет. Не захотела с ужасом гадать, сколько ей осталось. Не выдержала мысли, что все это будет напрасно. Что ничего не получится. И что ей ответит та, маленькая Кави? Трусливая ты тварь. У тебя был шанс стать кем-то другим. Найти аппу, и Камита, и малыша Хагана. А ты выбрала судьбу жалкого клерка. И смерть труса. Себялюбивая чутия, да чтоб ты… Семь лет. Что ж, надо не потратить их впустую. Кави снова глянула туда-сюда и наконец перешла улицу. Хавальдар кивком указал на ворота – они были не заперты и даже слегка приоткрыты. Она осторожно скользнула внутрь, стараясь не зацепиться подолом за засов. Свершилось. Она здесь. Кандидаты выстроились в очередь под длинным пологом у входа. Некоторые сидели на складных стульях: в руках газеты, на коленях тарелки с едой. Другие стояли, гордо выпрямив спину и сложив руки на груди, слуги обмахивали их опахалами из павлиньих перьев. Чуть в стороне, под другим пологом, поменьше, стоял стол с напитками и закусками: ледяной ласси, лаймовый сок с пряностями, самоса, аккуратно нарезанная на маленькие кусочки, и горка сливочных пирожных. Может быть, потом. На обратном пути. Прижав к груди сумку, Кави подошла на цыпочках, встала в конец очереди. Взятка взяткой, подумала она, но с них станется заявить «пошли вы со своими взятками, мы ненавидим тэму больше, чем любим деньги». И избить ее до полусмерти. Она не поднимала глаз от пяток стоящего впереди, надеясь только, что никто не заметил, как нагло она сюда просочилась. Секунды сливались в минуты. Струйки пота ползли по спине и шее, промокшая ткань липла к груди. Было тихо, никто ни с кем не разговаривал. Человек, что стоял перед ней, одного слугу послал за прохладительным, а другому велел энергичнее работать опахалом. Тот подчинился, страдальчески возвел глаза к небу, потом скользнул усталым взглядом по Кави. И все, больше никто не обратил на нее внимания. Она немного успокоилась. Оттянула воротник, чуть подула на грудь. Какая нынче короткая очередь! В день общих испытаний она начиналась от самых ворот, тянулась по тротуару, огибала перекресток и уходила почти до конца улицы Голмади, где пересекалась с очередью в ларек за блинчиками идли-доса. Они сливались в одну, и начинались выяснения, кто где стоял: – Я? Ах ты ж сука, не подвинешься – я тебя так тресну! – А ну захлопни пасть, коротышка, или накормлю сандалиями! Заканчивалось это обычно мордобоем. – Следующий! – донесся от входа громкий мужской голос. Стоявший перед ней шагнул вперед. Она – за ним. Это повторялось каждые пятнадцать минут. И очередь неумолимо подползала к проему арки, который поглощал очередного кандидата. Прошел час. Кави все более нервно теребила ремень и грызла ногти. Впереди вдруг зашушукались. – Эй! А через заднюю дверь нельзя? – крикнул тот же голос, что объявлял следующего. – Через заднюю? Да ты глянь, он же не пролезет! – отозвался другой голос, более низкий и хриплый. Стало тихо. Потом донеслось: – Так-так… давай… О, хорошо. – Что «хорошо», бенчод? – опять раздался низкий голос. – Как ты его донесешь? Смотри, какой здоровый! О Боги, что там такое? Может, лучше не знать? Не выдержав, Кави все-таки высунулась из очереди и посмотрела вперед. Двое мужчин несли на носилках третьего, мускулистого здоровяка. Он был весь в поту и без сознания. А тех двоих шатало из стороны в сторону, и колени у них подгибались от напряжения. – Через заднюю дверь? Ага, как же! – прокряхтел тот, с низким голосом. – Не-е-ет, Чамчу, если они не наймут третьего, устроим забастовку. – Устроим, босс, – сдавленно просипел Чамчу. – Проклятый бычара, – выдохнул главный, когда они, пошатываясь, шли мимо Кави. – Что они там, за мостом, жрут-то, гады? – Бириани с курицей, – проворчал Чамчу, – каждый день. – Охренеть! Неужто каждый день? – Боги свидетели, босс, мне тетушка Джайя сказала. Она у одного сахиба няней работает. – Джайя? Так эта корова твоя тетка? Так, ворча и переругиваясь, они потащили обморочного здоровяка дальше. Но первое испытание – не такое уж тяжелое, как сказал Битун, – то самое, о котором она вообще не волновалась, теперь приняло облик бойца-тяжеловеса. С переломанными ушами, закрученными вверх усами и без передних зубов. От его лысой головы валил пар, он сжал чудовищные кулаки и с кровожадной ухмылкой навис над ней. Кави сглотнула. – Следующий! Очередь сонно качнулась вперед, и Кави наконец увидела, откуда доносится голос. Свежие бисерины пота выступили на лбу, и без того мокром. Словно железный крюк, ее пронзило желание броситься на человека у входа, швырнуть его на землю. Но было и другое желание – подсознательное, нутряное, которое, словно цепью, сковало ноги, потащило назад. Спрячься, кричало оно, забейся в любой темный угол, любую дыру или щель, только скройся, умоляю! Эти порывы столкнулись, и Кави приросла к земле, не в силах пошевелиться. Там, у входа, стоял доблестный хавальдар Бхагу – мощный, широкоплечий, с навощенными усами и напомаженной шевелюрой. Он курил папиросу, наблюдая за встревоженными кандидатами и почти не скрывая презрения. Бхагу ничем не дал понять, что узнал ее. Но кое-что неуловимо изменилось: чуть вздернул подбородок, выпятил грудь и еле заметно усмехнулся в прокуренные усы. И Кави поняла: узнал. Следующий! И вот очередной кандидат идет к арке, которую охраняет он. Тяжелый шаг, еще один и еще – и все, Кави осталась одна. Задержав дыхание, шагнула к хавальдару, вдохнула вечно исходившую от него удушливую вонь табака и пота. Бхагу стряхнул пепел, затянулся снова. Дал серому дыму заполнить легкие, подержал несколько ударов сердца. А потом выдохнул прямо в лицо Кави. Она отшатнулась, замахала рукой, чтобы хоть как-то его развеять. – Следующий! – приглушенно возвестили из-за арки. Кави машинально шагнула вперед. Бхагу поднял руку. У нее упало сердце, пальцы судорожно стиснули ремень сумки. Память о прошлой встрече с этим человеком ворвалась в мозг резко и болезненно: хлесткие удары дубинки по спине, кровавые сгустки в разбитом носу, ненависть в его глазах и яд в голосе. Мочевой пузырь, опорожнившийся от страха. От чистого, животного ужаса: вот сейчас он ее убьет. – Ну, иди, – щелкнул пальцами Бхагу. Сдержав облегченный выдох, Кави шагнула мимо, низко опустив голову. Но едва успела подумать, что все обошлось, он остановил ее, схватив за плечо. Наклонился так, что губы почти коснулись ее уха, и прошептал: – Я ведь говорил, что будет, если еще увижу тебя здесь. Кави отшатнулась. – Но сахиб… – Как же ты этого добилась, а? Отсосала ему? Или дала себя трахнуть? – Он рванул ее за плечо, притягивая ближе. – Такой у него заскок – любит совать член в грязь, да? Или он только смотрел? Сам-то уже не может, вот и любит смотреть, верно? – Нет… Бхагу еще крепче стиснул ей плечо. Она зашипела от боли. – Тут, в городе, есть пара местечек, где извращенцы вроде твоего сахиба платят хорошие деньги, – хавальдар облизнулся, – очень хорошие деньги людям, которые могут такое организовать. Похолодев, Кави попыталась вывернуться. Но Бхагу наступил ей на ногу, навис еще сильнее. – Пожалуйста… – выдохнула она. – Заткни пасть, тэму, – прошипел он, брызгая слюной ей в лицо. – Когда провалишь испытания – а ты провалишь – и пойдешь обратно, я буду тебя ждать. Он отпустил ее плечо, скользнул пальцами по спине и с силой толкнул в холл. Споткнувшись обеими ногами о внутренний порожек, Кави не удержала равновесия и полетела на пол. Упала с размаху на ладони и колени, сумку отбросило прочь. Книга, мыло, ночная сорочка, чашка и коробка с печеньем полетели во все стороны. Чашка разбилась вдребезги. Коробка от удара о стену открылась, печенье рассыпалось по полу. Бхагу, усмехаясь, глядел, как она ползает на коленях, пытаясь все собрать. – В чем дело? – донеслось из глубины холла. – Следующий, я же сказал! Ноготь на большом пальце ноги треснул ровно посередине и уже стал иссиня-черным. Кровь залила и бороздки по его краям. Кожу на ладонях стесало начисто, ярко-розовая плоть кровоточила и немилосердно саднила. Коробку и осколки чашки Кави поднимать не стала, остальное кое-как сгребла и запихала в сумку. Нет времени. Печенье потом соберет и отряхнет от грязи. Шальвары тоже порвались, лохмотьями висели на окровавленных коленях. Нет времени! Бхагу, может, еще не вдоволь над ней поиздевался. С трудом поднявшись на ноги, Кави отерла с лица его слюну и похромала по коридору вперед, крепко прижимая сумку к груди. Не оборачивайся, не смотри на него! Он наверняка глядит вслед. И нельзя, чтобы он увидел ее стыд и страх, заметил, как дрожат губы от бессильной злости. И тот комок ярости, тот берсерк, что сидел у нее внутри, ожил и зашипел. Мы можем убить его. Подойти и вернуть десятикратно боль, что он причинил. Протащить лицом по полу. Посмеяться над его стонами и мольбами. Измолотить его же собственной хваленой дубинкой. Она остановилась у двери с номером 1 и надписью «Дух». Из-за нее пробивался желтоватый свет, слышался лязг механизмов и свист пара. Нет. Заткнись. – Это точно был последний? – донеслось оттуда. – Проклятый хавальдар, никакого с него проку. Маниум, сходи проверь. Кави усмирила ярость, загнала подальше жажду мести. И толкнула локтем дверь. Глава 11 За дверью оказалось помещение с куполообразным потолком и без окон. Был лишь один широкий воздуховод наверху, его окружали, радужно переливаясь, желтые газовые светильники. Половину места занимала металлическая стойка – почерневшая, оплетенная трубами и усеянная клапанами. Из них то и дело вырывались струйки пара и дыма. На другой половине стоял стол с учетным журналом, большой прямоугольный стальной короб, а позади стола виднелась еще одна дверь. Рядом высилось непонятное приспособление – агрегат для испытаний, догадалась Кави. Она застыла на месте, дожидаясь, пока высокий худой мужчина – видимо, механик – не закончит распекать ученика за открытый по ошибке клапан. Встреча с Бхагу выбила ее из колеи и теперь грызла, словно голодный клещ. Кави как будто все время ощущала пальцы, впившиеся в плечо, сиплое дыхание у самого уха, брызги слюны на лице, и руки у нее тряслись. Скрежетнув зубами, она усилием воли отбросила эмоции, оставив только мысли. Если провалит испытания, он встретит ее там, снаружи, как и обещал. Придется драться, а потом бежать из города. Другого выхода нет. За нападение на хавальдара полагается публичная порка и шесть месяцев тюрьмы. Но в ее случае… просто разденут догола, привяжут к столбу и запорют насмерть. Да, он больше. И сильнее. Но слишком самоуверен и к тому же так долго вытирал об нее ноги, что будет попросту не готов. И она успеет ударить первой. Два длинных прыжка, замах и – в полную силу. Без жалости. Прямо по яйцам. А потом сразу бежать. Сорок восьмой товарняк отходит на закате, там полно места, будет где спрятаться. Механик наконец заметил ее, ткнул большим пальцем в сторону стола. Подошел, взял привязанный к журналу карандаш. – Имя? – Кавитри. – И все? Без фамилии, что ли? – Тэму. Он записал с каменным, ничего не выражающим лицом. Зато его ученик с отвращением вылупился на нее, напомнив пучеглазую лягушку. – Сумку сюда, – велел механик, похлопав по столу. Кави с трудом шагнула ближе и аккуратно пристроила сумку подальше от края. – Есть с собой еда? Папиросы? – спросил он, оглядывая ее драные шальвары. – В карманах или еще где-то в одежде? – Нет. – Проверь, – кивнул он ученику. Парень подошел, намереваясь обыскать кандидатку на предмет любой органики, но взглянул ей в глаза и попятился. – Не-е-ет, сир-джи, я не могу! – заныл он, разводя руками. Механик глубоко, устало вздохнул. – Маниум, – сказал он, – мне все равно, кто у тебя папаша. Если не будешь делать, что я велю, твое ученичество немедленно прекратится. Я сказал, обыщи ее. Маниум нехотя шагнул ближе, опустился на колени. – Досмотр, – буркнул он и ухватил ее за лодыжки. Повел руками вверх, стараясь дышать через раз, словно ему под нос подсунули дохлую рыбу. Он раздражал ее. Движениями, брезгливой миной, резким запахом пота. Этот тип искренне, всецело верил, что он лучше нее. Его руки бесцеремонно щупали, мяли, сдавливали. И постепенно ее стыд уступил место откровенному презрению. К этому человеку, к его манерам и воспитанию, к его убеждениям и образу жизни. Он был ей глубоко противен. И она не собиралась это скрывать. Маниум невозмутимо ощупал ее промежность, провел руками по животу, грубо стиснул соски. Не дождавшись никакой реакции, поднял голову. Взгляд, который он увидел, тут же погасил в нем похоть пополам с гадливостью, оставив взамен глухую ярость. Кави читала его мысли, словно открытую книгу, роман своего любимого Цубумани: «Как эта жалкая тэму смеет так на меня глядеть? Сука. Шлюха. Грязная тварь, красноглазая нелюдь». – Этот тест покажет, выдержишь ли ты тяжесть Джинна и мощь его мааина, – сказал механик, когда Маниум, не переставая пучить глаза, отошел в сторону. – Если выйдешь из этих стен магом, начнешь ощущать мааин, научишься выдерживать его тяжесть и воздействие. Эту способность можно натренировать, как мышцы. Сейчас же ты почувствуешь то, что ждет каждого в самом начале обучения. Не выдержишь, потеряешь сознание – значит, это не для тебя. Кави молча кивнула. Механик подошел к прибору для испытаний. Это был стеклянный куб, внутри которого установили что-то вроде дыбы. Наверху поблескивала металлическая пластина, с которой свисали кожаные петли для рук и два провода, черный и золотистый. Измерив рост Кави, механик потянул за какой-то рычаг в полу. Пластина, заскрипев, опустилась на несколько сантиметров. – Отпустишь – не прошла. Потеряешь сознание – не прошла. Ослушаешься требований – не прошла. Выдержишь до конца и останешься в сознании – поздравляю, зачет, следующий! – Он делано отсалютовал ей. Кави вытерла окровавленные ладони о шальвары, поморщилась. Было больно и ужасно обидно за единственный костюм, еще утром чистый и опрятный, а теперь рваный и заляпанный кровью. Не глядя на механика, сняла сандалии и вошла в куб. На полу темнели пять пар небольших углублений в форме ступней. Девушка попробовала встать в одну, в другую… третья от входа пришлась впору. Петли, болтавшиеся над головой, были еще влажные от пота предыдущего кандидата, а выемки в полу не успели толком остыть. Воняло чем-то вроде горелого молока – знак того, что здесь недавно запускали магический механизм. Кави взялась за петли, крепко сжала кулаки. Зашипела от боли, когда ремни врезались в израненные ладони. Механик одобрительно кивнул, повернулся к ученику. – Давай сам, Маниум. Мне нужно приглядеть за кристаллами. – Я, сир-джи? – удивился парень. – Да. Постепенно, через все три уровня, – кивнул наставник, указывая на стальной ящик напротив прозрачного куба. – По минуте на каждый. После третьей минуты, если выдержит, открути назад до нуля. Если сдастся раньше – тоже. Ученик вошел в куб вслед за Кави, прикрепил золотой провод к шее чуть ниже ее затылка, а черный – напротив сердца. Маленькие металлические диски на концах проводов с тихим ш-ш-ш плотно прилепились к коже. – Маниум, – окликнул наставник, когда он закончил. – Сир-джи? – Смотри не напортачь. – Да, сир-джи, – буркнул тот, глядя в пол. – Погоди, я сам установлю таймер, – сказал механик, подходя к стойке с клапанами. Кави глядела на стальной ящик, в который был вмонтирован один-единственный циферблат, зеленый с красными цифрами по кругу. По минуте на каждый уровень. Всего три минуты, и можно переходить к следующему испытанию. Она наконец… Где-то лязгнули, смыкаясь, металлические плашки. – Таймер готов! – донесся зычный голос механика. Она не отрывала глаз от циферблата. Вот ученик лениво перебрал по нему короткими толстыми пальцами, слегка сжал. А потом одним резким движением отвернул стрелку сразу до третьего уровня. Челюсти рефлекторно сжались, тело застыло. Невыносимая тяжесть разлилась где-то в груди и выплеснулась наружу. Плоть словно превратилась в камень, а кости – в железо, нельзя было ни шевельнуться, ни вздохнуть. Яростное пламя вспыхнуло в затылке, рванулось по венам. Кави неимоверным усилием напрягала шею и стискивала зубы. Только бы не потерять сознание! Руки и ноги уже тряслись, сердце колотилось о ребра так, словно вот-вот пробьет грудную клетку. Слуховые проходы как будто сжались, что-то теплое потекло из ушей по щекам и шее. Голова начала кружиться, и вдруг дурноту и боль прорвал ясный, громкий звук – удар гонга. Перед глазами все завертелось. Непонятный механизм начал плавиться, толстый парень, все еще державший руку на циферблате, дико заорал. Кави крепко зажмурилась, покрепче уперлась ногами в пол. Это все не взаправду. Я выдержу. Выдержу. Скрипнув зубами, она разжала челюсти и стала дышать. Тяжело, натужно, брызжа слюной и чуть не выплевывая легкие. Аадхайер Тэму. Аадхайер Тэму. Аадхайер Тэму. Снова и снова она повторяла про себя, как мантру, запретный боевой клич своего народа. Повторяла до тех пор, пока слова не слились в одно, теряя смысл. И по-прежнему молча терпела боль, только слезы текли из глаз. А в голове метались горькие и печальные отголоски прошлой, совсем другой жизни. Она отчаянно цеплялась за них, как за ненадежные, крошащиеся уступы. Мы были бесстрашны, Кави. Мы были воинами. Бесстрашны… Были… Скорбь, безмерная, нескончаемая, снова сжала костлявыми пальцами сердце. Из груди вырвался сдавленный всхлип. Гонг ударил снова, еще громче. И сознание разлетелось на мелкие осколки. Не осталось ничего, кроме невыносимой тяжести и боли. Будущее потонуло в красно-черной ряби, прошлое осыпалось пылью. Здесь и сейчас только сердце еще продолжало биться. Еще удар. И еще. Зачем? К чему это глупое упрямство? Можно просто разжать руки и признать свое поражение. Это ведь так просто… Но она продолжала отчаянно сжимать ременные петли, не закрывая глаз, не сгибая коленей. Неожиданно в пелене огня и боли проявилось лицо. Тошнотворно рыхлое, с большими глазами и широким, изрытым оспинами носом. Оно злорадно ухмылялось. Я тебя помню. Да, тебя. Что, надеешься меня сломить? Рот она и так уже ощерила от боли, а теперь растянула губы в ответном оскале. Побледнев, ученик механика потянулся к циферблату. Гримаса застыла у нее на лице. Неужели это не последний уровень? В глазах и так уже темнеет, еще чуть-чуть, и она потеряет сознание. Тогда всему конец. Третий удар гонга сотряс, казалось, все помещение. Зашипел клапан, в облаке пара появился остолбеневший механик. – Что ты… – начал он, ошалело глядя то на Кави, то на своего ученика, так и не убравшего руку с циферблата. Отшвырнул в сторону гаечный ключ, перескочил через какой-то бак на полу и в два прыжка оказался возле стального ящика. С размаху съездил ученику по уху так, что тот взвизгнул и пошатнулся. И немедленно отвернул стрелку на ноль. – Вон отсюда, – велел он, развернувшись к ученику. – Сир-джи, да ведь она… – Я. Сказал. Вон! – ткнул он пальцем в дверь, сверкая глазами и гневно раздувая ноздри. Маниум, потирая ухо, поднял на него обиженный взгляд. – Мой отец… – Ты понимаешь, – медленно, зловеще начал наставник, – что нас ждет, если кандидат погибнет на первом испытании? И если об этом станет известно за пределами Управления? – Но она же просто… – Нас выкинут из гильдии. Затаскают по судам. Если только мы вообще до них доживем. Маниум затравленно зыркал то на измученную, еле дышащую Кави, то на взбешенного учителя. – Она не… – А это не твое дело, – понизил голос механик. – Она вошла сюда, Маниум, остальное не имеет значения. Джинны слепы и воспринимают все не так, как мы. Они не видят перед собой ни женщину, ни тэму. И только представь, – прошипел он, – что будет, если она пройдет все три испытания, отправится в Азраайю и расскажет там, что сделал ученик механика. – Но мой отец… – Что твой отец? У него что, есть связи в Вэйголе? – Он… – Маниум умолк, злобно таращась на Кави. Губы у него дрожали, а глаза были на мокром месте. Все из-за тебя, говорили они. В каком-то смысле это была правда. Из-за нее он еще больше возненавидел народ тэму. И однажды – неважно, десять месяцев пройдет или десять лет – кто-то вроде нее снова за это поплатится. Кави осторожно разжала руки, морщась от боли в истерзанных пальцах, когда те с трудом отлипали от кожаных ремней. И все равно – да пошел он, этот Маниум! Бурча под нос что-то про отца и какого-то дядю в Азраайе, ученик захлопнул за собой дверь. Механик повернулся к Кави. Нахмурившись, оглядел окровавленные ладони и запястья. Оторвав подол рубашки, Кави разорвала тряпочку пополам и кое-как перевязала раны. Он молча наблюдал, потом, устало вздохнув, подошел к столу. – Прошла, – сказал он, делая соответствующую запись в журнале. Потом кивнул на дальнюю дверь: – На второе испытание – туда. Еле переставляя дрожащие ноги, Кави подошла к столу, вскинула на плечо сумку. – И все? – А тебе мало? – проворчал механик. – Нет, – подняла руку она. Кровь уже пропитала повязку. – Спасибо. Механик только хмыкнул. В последний раз окинув взглядом это место, Кави открыла дверь и вышла наружу, в новый коридор, шире и длиннее предыдущего. У двери обнаружился очередной хавальдар. Сидя на корточках, он так самозабвенно ковырял в носу, что было ясно: торчит здесь уже давно и весь извелся от скуки. – Стоять! – нахмурился он. – Что? – не поняла Кави. – Тебе туда, – он указал средним пальцем на дверь посередине коридора, – к мадам Суман. Кивнув, она заковыляла вперед. По обе стороны тянулись ряды дверей, между ними стояли кадки с цветами. На каждой двери висела табличка с надписью мелом. Одну даже украшала гирлянда из лаймов и чили, отгоняющая злых духов. Не выйдет, уважаемые, я уже здесь. Надписи на табличках обозначали, кому принадлежит кабинет: проф. Реттанмурти, наст. Джому, ст. преп. Бунуш, архимаг Шри Шри Манши. И одно-то «шри» значит большую шишку, а тут аж два! Он что, гадит золотом? Вздохнув, Кави прошла мимо, тихо радуясь, что ей не надо к этому глубоко-глубокоуважаемому Манши. И остановилась у другой двери, с надписью адъюнкт-проф. Суман. Взялась за ручку и застыла. Где-то внутри ворочалась тяжелая, дурнотная тревога. Это последний шанс повернуть назад. Но если она откроет дверь и войдет, и если тот целитель не ошибался… И что тогда? Пускай ей останется всего семь лет – ну и что? Когда она умрет и тело ее, сгорев, обратится в пепел, солнце не перестанет вставать и садиться. Поезда все так же будут уходить с вокзала, нищие – сидеть на обочинах с протянутыми руками и пустыми животами. Бандиты продолжат убивать ради потехи, а политики – именем закона. Словом, время не остановится. Так что вперед, хватит раздумывать. Но Кави отпустила ручку двери. Мысли о смерти и отчаянии, о поражении и страхе крутились в голове, метались, навевая воспоминание, один-единственный образ: усталое, обветренное лицо отца. В его взгляде сквозило разочарование, как часто бывало, когда он заводил разговоры об их героических предках. О том, как крельцы, захватив субконтинент, согнали их с обжитых мест и заставили идти в авангарде своей армии. И как потом, много веков спустя, тэму встали плечом плечу с рааянцами в борьбе с Империей. И бились до тех пор, пока Восстание Метхуна не было подавлено… За каждую каплю нашей крови они платили литром своей. Литром, слышишь? Да сиди ты тихо! В чем дело, дочь? Ну, успокоилась? Так вот слушай. Мы одни продолжали биться. Не натрианцы, не проклятые рааянцы – только мы. Все остальные сдались. Кроме нас. Против их магического оружия у нас была лишь чистая сталь и священная ярость. И мы предали их мечу за то, что они отняли у нас родину. Мы были берсерками, Кави. И не ведали страха. Что крельцы почти уничтожили тэму именно за участие в Восстании Метхуна, для отца значения не имело. Наших воинов казнили, женщин стерилизовали, мужчин угнали в рабство, стариков и детей забили кнутами до смерти, говорил он с такой гордостью, словно это были великие подвиги. Когда в Этуране все кончилось, крельцы приняли новые законы, чтобы извести оставшихся тэму во всей Раайе. Собираться в группы больше трех запретили. Говорить на родном языке – тоже. Верить в наших Богов и молиться им – тем более. Потом придумали эти свои банки крови. А нам резали языки, если мы… Куда это ты собралась, а? Я не закончил! Сядь и слушай. Из нас сделали идеальных козлов отпущения. Изгоев. Когда-то мы были авангардом их армии, а стали занозой в разжиревшей заднице. Мы пошатнули их авторитет, показали, что и в других имперских колониях может случиться то же самое. И вот, чтобы отплатить нам, чтобы посыпать перцем наши открытые раны, они… Они, крельцы, насаждали в обществе идею, что именно тэму спровоцировали восстание. Что голод, который случился после и унес миллионы жизней, – вина исключительно тэму, как и прочие несчастья и кары, постигшие субконтинент. А рааянцы взяли и поверили. Ай-яй-яй, вот мерзкие ублюдки, ну конечно, это они во всем виноваты. Сечь их кнутами, гнать прочь из наших городов, отнять и уничтожить их мечи! Кави живо вспомнилась кривая отцовская улыбка. Но мы по-прежнему здесь, а? Да, теперь, спустя три века, они по-прежнему были здесь. И их все так же ненавидели. Мы были бесстрашными. Настоящими мастерами меча. Мы были берсерками. Слова метались в голове, звенели в ушах. Кави пошатнулась. Помни и гордись. Мы были воинами. Уши резко заложило. Кави согнулась пополам, и ее вырвало в пустую цветочную кадку у двери. Скоро желудок опустел, остались только сухие позывы да звон в ушах. Тогда она вытерла о штаны вспотевшие руки и выпрямилась. Еще одно воспоминание, гораздо более свежее, словно всплыло со дна грязной лужи и безжалостно впилось в сердце. Они уселись в круг, все четверо: Камит слева от нее, аппа справа, а на коленях теплый сверток – малыш Хаган. – Камит, подожди, сейчас не твоя очередь, – велел аппа, мягко отстраняя сына. Отломил кусочек лепешки-роти, несколько раз макнул в бледную, жидкую чечевичную похлебку. И протянул ей. Она приняла и осторожно положила в рот. Лепешка была несвежая и черствая, но похлебка ее размягчила, так что удалось прожевать. Попалось даже несколько целых чечевичных зернышек, они приятно похрустывали на зубах, добавляя вкуса. Следующий кусочек, поменьше, аппа снова размочил в похлебке и дал Хагану. Потом Камиту. Потом снова Кави. – Аппа, теперь твоя очередь! – запротестовала она, отпихивая его руку. – Я не хочу, – покачал он головой, – ешь. Раз за разом он пропускал свою очередь, пока не скормил им все до последней корочки. Кави выдохнула, подождала, пока успокоится сердце. И повернула ручку двери. Нет, аппа. Воинами мы были – ими и остались. Глава 12 Ее встретили два жестких, пристальных взгляда. Первый принадлежал крепко сбитой женщине, сидевшей у окна в дальнем конце кабинета. У нее были короткие волосы, на подбородке темнела татуировка. Ткань военной формы плотно обтягивала мускулистые руки. Из-под рукавов выглядывал сложный узор шрамов. Обе ладони лежали на рукояти меча в ножнах, упертого в пол между ног. Воительница глядела на Кави с не меньшим любопытством, чем та – на нее. Вторая пара глаз, искусно подведенных черным, изучала девушку сквозь круглые стекла очков в золотой оправе. Очки сидели на остром носике с миниатюрной сережкой в правой ноздре. Это, как и по два «гвоздика» в каждом ухе, было данью рааянской традиции. Вот в подкрашенных глазах мелькнуло удивление. – Садись, – велела их обладательница, указывая на стул напротив. В углу кабинета на стальной подставке курилась одна-единственная палочка с жасминовым ароматом. Он почему-то давал ощущение покоя. Кави глубоко вдохнула и села. – Меня зовут Суман Баэлар, – представилась женщина в очках. – Я адъюнкт-профессор кафедры артефакторики в Вэйголе. А это, – она ткнула большим пальцем в сторону окна, – Старший Клинок Грима. Она сегодня обеспечивает нам… безопасность. Старший Клинок Грима кашлянула и добавила низким, хриплым голосом: – В отставке. – Что-что? – обернулась к ней Суман. – Я вышла в отставку, – бесстрастно повторила Грима. – В этом году буду обучать курсантов. – Ну, пусть так, – отмахнулась Суман, снова поворачиваясь к Кави. – А ты у нас кто? – Кавитри-тэму, вокзальный носильщик. Тоже в отставке. Склонив голову набок, Суман долго глядела на взлохмаченные волосы и кроваво-красные глаза Кави, на ее перевязанные ладони, стискивающие ремень сумки. На пропотевший, рваный шальвар-камиз. Потом брезгливо поджала губы. – Что ж, Кавитри тэ-эму, – протянула она. – Порядок действий будет такой: ты выслушаешь мои указания и установишь связь с Кремоллом. – Она кивнула на прибор посреди стола. – Когда это произойдет, пойдем по Списку Гарицелли. Я буду называть эмоции, а ты – мысленно выделять воспоминания, с которыми они ассоциируются. Те, что действительно совпадут, Кремолл будет поглощать. Когда он найдет то, на которое реагируют Джинны, ты почувствуешь легкий толчок – и увидишь их. Если один из них тебя выберет, перейдем к последнему испытанию. Если же нет, к концу списка ты не увидишь ни одного Джинна, утратишь воспоминания, которые поглотил Кремолл, и, соответственно, дальше не пройдешь. И вернешься – куда там? Ах да, на вокзал, таскать чемоданы, – иронично улыбнувшись, закончила Суман. Кави услышала в ее голосе хорошо знакомую издевку. – Нет. Если она провалится, в первую очередь надо будет разобраться с Бхагу. А уж потом думать, чем заполнить ближайшие семь лет – то есть всю оставшуюся жизнь. Суман сдвинула ухоженные брови, легонько коснулась бинди на лбу тонким, изящно расписанным хной пальцем. И раскрыла лежащую перед ней книгу. Секунды текли. Артефактор перевернула страницу. Старший Клинок внимательно разглядывала свои ногти. Кави, не выдержав, открыла рот, чтобы… – Ни слова, – подняла палец Суман, не отрывая глаз от книги. Кави откинулась на спинку стула, похрустела шеей, повела ноющими плечами. Она никогда не видела артефактора так близко. Да и вообще никакого мага – тот целитель в больнице не в счет, она почти все время лежала без сознания и толком не запомнила мерзавца. В каждом движении артефактора сквозила спокойная уверенность. Каждое было наполнено смыслом. Пальцы непрерывно что-то трогали: страницы книги, край сари, красную точку-бинди между бровей, лакированную столешницу… неужели она вот прямо сейчас «видит» его? Тот уникальный порядок частиц, который артефакторы зовут «кодом»? Тот самый, что делает стол – столом, а книгу – книгой? Неужели эти образы предстают перед ней сейчас в рыжем ореоле мааина? И она направляет его, изменяет очертания букв и смысл слов? Нет, вряд ли она станет заниматься такой ерундой. Ведь артефактор платит за силу Джинна слишком дорогой ценой – своей памятью. Кави читала, что в основном обучение на их кафедре посвящено именно этому: какими воспоминаниями можно жертвовать, а какие следует беречь, дабы не утратить разум и сознание. И как специально создавать новые воспоминания, которые можно использовать в дальнейшем. По-прежнему не отрывая глаз от книги, Суман протянула руку и подвинула Кремолл к Кави. – Ознакомься пока, – велела она и перевернула страницу. Это был очень старый Кремолл, выполненный в виде тигриной головы. Копия устройства, изобретенного самим Крелином, Первым Артефактором, который основал Крельскую Империю и дал ей свое имя. Абсолютным садистом, который хотел заставить всех испытать на себе, чем платит артефактор за силу Джинна. На черном мраморе змеились длинные, извилистые выемки в форме тигриных полос. Сам камень был гораздо более гладким, чем казалось с виду, и даже как будто мягким. Внезапно прибор дрогнул, и на макушке тигриной головы медленно вздулась небольшая выпуклость. Поспешно отдернув руку, Кави изумленно глядела, как она зашевелилась, поползла вниз. Между ушей, между глаз, к самой пасти. Там она пару раз дрогнула и полностью втянулась внутрь. Кремолл снова сотрясла дрожь, и тигриные челюсти с тихим шипением разжались. Стала видна бархатистая тьма, закрывавшая пасть от неба до нижних резцов. Кави снова протянула руку, осторожно провела по черной завесе пальцем. Ничего. Она выглядела вполне материальной, но никак не ощущалась. Кави попробовала легонько ее ткнуть – палец прошел насквозь, не встретив сопротивления. – Всю ладонь, – велела Суман. Она, оказывается, закрыла книгу и наблюдала за Кави поверх очков. Кивнув, девушка засунула в пасть Кремолла всю руку до самого запястья. Как часто она представляла себе этот миг! Прокручивала в голове всевозможные варианты – от самого худшего, что челюсти сожмутся и откусят ей руку, до… – Восторг. Кави непонимающе моргнула. – Восторг, – повторила Суман и записала что-то на листе бумаги. – Я повторю еще раз, после чего перейду к следующей эмоции. Кави подготовилась, тщательно выбрала нужные воспоминания. Одних было жаль, с другими, наоборот, хотелось расстаться. Но она думала, на испытании дадут время, чтобы… – Восторг. Матч по пикхади. Сидя далеко на галерке, она азартно вопила вместе с толпой, когда игроки, прорываясь на свою половину поля, лавировали, обгоняли противников, подныривали под их вытянутые руки. Какая это была скорость, какая мощь, какое мастерство! Восторг! Глазницы мраморного тигра вспыхнули. Глаза артефактора затянула молочно-белая пелена. Кави снова моргнула. На миг словно потеряла равновесие, потом смутно ощутила: чего-то не хватает. Что-то исчезло – непонятно, что именно, но этого больше нет. Глаза Суман прояснились. Она кивнула. – Веселье. Свинья. Гроза трущоб, размером с полугодовалого теленка. Ее тусклая черная щетина свалялась от грязи, она носилась по бедняцкому району, оставляя на своем пути кучи дерьма и сея невообразимый бардак. Сидя на пороге своей лачуги, Кави наблюдала, как какие-то смельчаки пытались изловить буйную хрюшку и один за другим терпели поражение. Она улыбнулась, вспомнив эту сцену. Снова вспышка и чувство потери. – Смятение. Заброшенная фабрика, в воздухе колышется пыльное марево. Кави, проснувшись, открывает глаза, но вместо отца и братьев видит двух незнакомых мужчин. Они хватают ее за шиворот и швыряют в фургон, где уже сидят другие дети, сбившись в кучу и всхлипывая. За что? Кто они такие? Что хотят со мной сделать? Скоро она узнает. А пока… – Смятение, – повторила Суман. Кави беспокойно глянула на Кремолл, но мраморные глазницы оставались темными. Почему не получилось? Она снова вызвала в памяти утро, когда фургон попрошаек увез ее от родных. Пусть Кремолл забирает это воспоминание, оно ей не нужно, пусть… – Смятение, – в третий раз сказала артефактор и снова что-то записала. Почему? Почему прибор его не принял? Дайте еще раз… – Отвращение. Кави усилием воли подавила смятение, вызванное «смятением»: надо было двигаться дальше. Отвращение… Вокзальные туалеты. Нет. Уборка в борделе на побережье после праздника Раэтсера, когда засохшую сперму и еще теплые лужицы не пойми чего пришлось оттирать буквально со всех… Глаза вспыхнули. Еще одно не слишком дорогое воспоминание ушло навсегда. Суман поморщилась, цокнула языком. – Удивление. Список Гарицелли содержал, конечно, не все эмоции, на какие способен человек. Нет, методом проб и ошибок там собрали именно те, что когда-либо помогали установить связь с Джиннами. Суман называла их не по порядку: после Отвращения и Удивления была Радость, затем Тревога, Скука и Страх. Глаза мраморного тигра вспыхивали всякий раз, когда он распознавал эмоции, на которые его настроили. А глаза Суман заволакивало белым: она смотрела воспоминания, которые забирал Кремолл. Каждое из них он высасывал без остатка, оставляя взамен чувство легкого головокружения. Но ни одно не сработало: Мост так и не появился. Никакого «легкого толчка». Никакого умозрительного переноса в иной мир. Никаких Джиннов, спорящих за честь избрать ее. Но, судя по тому, как Суман поджимала губы и цедила слова, каждое из них – и каждое новое воспоминание – раздражало ее все больше. Где-то на середине списка она нетерпеливо перебрала пальцами по столу и произнесла: – Вожделение. Глава 13 Для этой эмоции Кави загодя выбрала два воспоминания, очень разных. Если Кремолл отвергнет первое, то второе уж точно должен принять. Когда она только-только пришла работать на вокзал, то еще не знала всех тонкостей общения с пассажирами. Не умела лебезить, когда надо, одновременно сетуя на свою нищету. Поэтому частенько возвращалась домой с пустыми руками и бурчащим от голода животом. Так было и в тот вечер, когда восхитительный аромат привел ее к ларьку с самосой. Глотая слюну, Кави жадно глядела, как торговец кидает пирожки в огромную сковороду-кадай с кипящим маслом, как потом достает и выкладывает на решетку, чтобы обсохли. Как щедро льет кисло-сладкий тамариндовый соус на сложенную в несколько раз газету и кладет на эту импровизированную тарелку горячую самосу. И как довольный покупатель вгрызается в хрустящее тесто, наслаждается сочной начинкой, облизывает губы. Рот даже сейчас наполнился слюной. Кави сглотнула. Но Кремолл не отозвался. – Страсть, – повторила Суман, сведя брови. Так я и думала. Надвигался муссон, и с моря уже задувал легкий ветерок. Он донес до ушей Кави звуки, которые потом мучили ее несколько месяцев: шепот, стоны, шорох снимаемой одежды. Эти звуки привели ее к жилищу Силы. Перевернув пустую корзину, Кави влезла на нее и заглянула в окно. И да, Сила была там. Ее сари бесформенной кучей валялось на полу, нижняя рубашка была подвернута до талии. Оседлав лежащего мужчину, она насаживалась на него медленно, плавно поднимая и опуская бедра, прикрыв глаза от удовольствия. Вцепившись в подоконник, Кави во все глаза смотрела, как он поглаживает волосатыми пальцами шрам под пупком Силы, как тискает и мнет ее нежное тело. Вот он сунул ей в рот большой палец, а она его прикусила. Отдернув руку, он шлепнул ее по груди, ущипнул и чуть крутанул сосок. Выдохнув, Сила оттолкнула его руку и подалась вперед, наклонившись над ним. Закинула ему руки за голову, прошептала что-то на ухо, поцеловала в губы. Мужчина застонал в ее приоткрытый рот, поддал бедрами так, что она… Кави проснулась вся в поту, с пересохшим ртом. Прерывисто дыша, огляделась по сторонам, и, убедившись, что все спят, перевернулась на живот, скользнула рукой вниз, и… Глаза Кремолла вспыхнули. Кави аж подскочила, между ног вдруг стало горячо. Да какого… Взгляд Суман прояснился. Губы изогнулись в усмешке. – Ты… По руке, засунутой в каменную пасть, вдруг пробежала дрожь. Страшный удар буквально швырнул Кави обратно на стул. В ушах дико завыл ветер, а перед глазами разгорелся неистовый свет, в котором исчезло все, кроме темного силуэта женщины за столом. Кави крепко зажмурилась. А когда снова открыла глаза, вокруг была пустота. Все стихло. Не было больше ни кабинета, ни стула, ни стола, ни артефактора с надменным лицом. И самой Кави тоже не было. Ее тело исчезло, лишь крохотный отголосок сознания плыл сквозь бескрайнее черное ничто. И в этой тьме возникла ярость. Кроваво-красная, неистовая, она звала ее по имени. КАВИ. КАВИТРИ. Глухим, замогильным шепотом в уши вполз запретный боевой клич: Аадхайер Тэму. Заткнись, заткнись, кто-нибудь услышит и… Тьма дрогнула. Один раз, другой. В ней начал проступать огненно-красный круг, и пустота внутри него словно пела о смерти и мести, о жажде крови. Кави моргнула, хотя у нее больше не было век, и увидела еще круг. И еще. И вот тьму прорезали уже пять кругов идеальной формы. Таких огромных, что Кави рядом с ними была меньше песчинки. Красный. Зеленый. Белый. Оранжевый. Синий. Красный звал, манил к себе, и девушка не стала противиться. Поплыла сквозь тьму, и, приблизившись к Джинну, отдала ему свою боль. Свое горе. Свой гнев. И он принял. Кави запрокинула голову и дико закричала. Завыла, затряслась под тяжестью наполненных страданиями веков, что обрушились на нее. Захлебнулась страхом и одиночеством, что таились в пустоте и теперь нахлынули чудовищной волной. Все кончено, сейчас она умрет. Я не хочу умирать. Я-не-хочуумирать. Янехочуумирать! Чья-то ладонь вдруг коснулась ее спины. Толкнула вверх. Помоги мне. Прошу. Ее поддержала еще рука. И еще одна. И еще. Дюйм за дюймом невидимые ладони поднимали ее безвольно обмякшее тело. Кави вывернула шею, ожидая увидеть сзади парящие в пустоте руки, но вместо них к спине прикасались толстые синие канаты, вроде тех, что держали мост, соединявший трущобы с городом. Эти канаты, свиваясь кольцами, тянулись от края синего круга. И по ним снизошел, заструился по телу покой, какого она никогда еще не испытывала. Отшатнувшись от красного круга, она ухватилась за эти спасительные нити, поползла к их источнику. Под ногами наконец возникла твердь, Кави шагнула в синий круг и очутилась… …в пыльном мареве заброшенной фабрики. Жестокие чужие глаза словно раздевали догола, грубая рука толкнула ее в худенькую костлявую грудь. – Аппа? Монеты перешли из рук в руки. Высокий мужчина с бессильной яростью в глазах повернулся к ней спиной. – Аппа? Чужие руки схватили ее, потащили куда-то. Высокий наклонился, поднял с пола агукающего младенца, притиснул к себе. С другого бока к нему жался маленький мальчик. Размазывая по лицу слезы и сопли, он тянул к ней ручки и шептал: – Акка… Мужчина схватил его за плечо, дернул назад. И повел прочь, все так же держа другой рукой младенца. – Ап… …па? – распахнув глаза, Кави вновь увидела светло-серый потолок кабинета. – …избыточная реакция, – донесся голос Суман. – Поднимите ее. Чьи-то широкие сильные ладони ухватили ее за запястья, потянули вверх, вынуждая подняться. Кави встала, пошатываясь. Она все еще была там, в пустоте. Где таились Джинны, где ей привиделся отец. И где обитало воспоминание, которое никак не могло быть настоящим. Девушка обвела взглядом кабинет, губы у нее дрожали. Нет, точно не могло! – Аппа? – прошептала она, подняв глаза. Перед ней стояла Грима, Старший Клинок. Суман усмехнулась. Грима чуть сжала ее плечо. – Здесь нет твоего отца, – мягко пророкотала она. Подняла упавший стул, помогла Кави сесть. Артефактор перевернула песочные часы на столе, белая струйка устремилась вниз через узкое отверстие. – Итак, Джинн выбрал тебя? Кави рассеянно кивнула, думая совсем о другом. Этого не могло быть. Просто не могло. Суман насмешливо приподняла бровь. – Лжешь, тэму? Мне? Нет, этого не было. Аппа ведь не мог… не мог… или мог? Ее бросило в дрожь, по спине забегали мурашки. Там, в этой пустоте, она видела его лицо. Его морщинки, его тонкие сухие губы, густые усы и бороду, глаза с красными радужками. Вот его тонкие пальцы потянулись к вискам, коснулись, вонзились в кожу. Глубже, глубже, вот уже погрузились по самые костяшки. Дрогнули. А потом дернулись и поползли назад, разрывая на куски по-прежнему спокойное лицо. И из-под кровавой плоти, из-под желтых раздробленных костей проступило новое лицо, совсем другое. Лицо женщины из кошмара, который снился Кави в больнице. Той, что швырнула ее в туннель. Еще одно ложное воспоминание, порожденное сотрясением мозга. Ничем другим это объяснить нельзя. Тот же гордо поднятый подбородок, те же печальные, полные слез глаза… и в сознании Кави всплыло слово, наполненное самым главным смыслом, великой тоской и любовью. Это слово и это лицо слились, стали единым целым. Амма? Стены, каменные, незыблемые, рухнули вниз, превратив лицо женщины в кровавую кашу. Кави заморгала, покачнулась на стуле, едва не свалившись. Что за бред, надо собраться! Она перевела взгляд на голову мраморного тигра, черную как ночь, с синим огнем в глазах. Синим? Кави вздрогнула. Да, глаза Кремолла и вправду горели синим. Ниласи сделал свой выбор. Она – целитель. Глава 14 Она не умрет. Сахиб ошибался, как и его «консультант», и тот шарлатан в больнице. Все они ошибались. Она – не азир. Она целитель и останется жива! Встретит тридцатый, а потом и сороковой день рождения, переживет кризис среднего возраста, смирится с увяданием, которое придет после. Будет есть и пить, рыгать и пердеть и со временем тихо, спокойно одряхлеет. В груди разлилось блаженное тепло и такое облегчение, что даже руки затряслись. Она будет жить! Глаза Кремолла вспыхнули, мигнули и стали красными. У Кави упало сердце. Суман выпрямилась в своем кресле. Грима, которая так и не села обратно, нахмурилась и склонилась над столом. По черному мрамору пробежала рябь, глаза погасли. А потом вспыхнули снова, один за другим. Левый – красным. Правый – синим. Потом наоборот. И снова. И снова. Замигали быстрее, потом медленнее, потом опять быстрее. Кави стиснула ремень сумки и, затаив дыхание, глядела. Постепенно глаза перестали мигать и начали гореть ровно: один ярко-красным, другой глубоким синим. Черная завеса в пасти Кремолла растворилась без следа, челюсти сомкнулись. Значит, они все-таки были правы, и Битун, и целитель. Она – азир, гибрид. Суман перевела взгляд на Гриму, щелкнула пальцами. – Третье испытание – для Ниласи. Клинок кивнула и вышла из кабинета. Но Кави и не заметила: глубоко в груди рос и рвался наружу отчаянный крик. Его надо было как-то подавить. До боли стиснув пальцы, она уставилась мимо Суман на окно, за которым ветер шевелил длинные бороды корней баньяна. Стоп. Не все сразу. Она еще свыкнется с этой мыслью, как не раз бывало, нужно только немного времени… Времени. Губы задрожали. Вспомни, зачем ты здесь. Третье испытание. Артефактор должна объяснить, в чем оно заключается. Пройди его, думать будешь потом. Но синий и красный – это Ниласи и Рахта. Кави понятия не имела, что означает такое сочетание, ведь силы этих Джиннов противоположны друг другу: один исцеляет, а другой – уничтожает. Но ее-то способность в чем? Неужели исцелять? Или менять, усиливать способности своего тела, пользуясь силой Рахты, как легендарные биоманты? Кто она теперь, что собой представляет? Суман должна сказать, верно? Верно?! Кави покосилась на артефактора, и злобное торжество в глазах той пронзило сердце тревогой, словно зазубренное лезвие. – Ну что, начнем? – предложила Суман, едва сдерживая злорадство. Кави глянула на стол – оказывается, Грима успела принести и поставить туда несколько клеток с майнами. У птиц были желтые клювы и лапки, бурые крылья, тугие круглые грудки. Воительница склонилась над клетками, держа узкий кинжал в мускулистой руке. – Тебе известно, чем расплачивается целитель? – спросила Суман. – Какова цена, которую требует Ниласи? – Жизненная сила бессловесных тварей, – ответила Кави. – Отлично, – кивнула Суман и указала на одну из птиц. – Вот плата для твоего Джинна. Приступай. Грима открыла дверцу клетки. – Погодите, – замялась Кави, – вы же должны объяснить мне… – Что объяснить? – подняла бровь Суман. – Ну, как… – Не знаю. – Что? – Я не знаю, как это делается, – пожала плечами артефактор. – Если испытующий не имеет нужных знаний, – вспомнила Кави фразу из какого-то старого учебника, – то должен призвать мага, который имеет. У кандидата должны быть все возможности показать, что он способен направлять силу Джинна. Суман жестом велела Клинку вложить кинжал в ножны и закрыть клетку. – Да, испытующий должен призвать такого мага. – Суман подперла подбородок ладонью. – Но как видишь, его нет. – Нет? – пересохшими губами пролепетала Кави. – Нет, – повторила Суман. – Ни в этом здании, ни в Раайе, ни на субконтиненте, ни во всем цивилизованном мире. Да будет тебе известно, Кавитри Тэ-э-эму, никто вообще не изучал природу гибридов Рахты и Ниласи. – Но должны же быть какие-то источники, архивные записи… – Сядьте, Старший Клинок Грима, – высокомерно бросила артефактор, – а я разъясню кое-что нашей кандидатке. Так ты, значит, – она снова повернулась к Кави, – изучала источники? И что, все носильщики так любят читать? – Я… – Я преподам тебе небольшой урок, – продолжала Суман. – На исход нашей встречи он не повлияет, но, коли уж ты дошла до этого этапа, будет несправедливо, если уйдешь ни с чем. Ни с чем? – Джинны – это силы природы. Они сосуществуют, но порой противоречат друг другу. Когда одного мага выбирают два джинна, вторичный – тот, который выбрал вторым, – изменяет мааин первичного. И наоборот: первичный – тот, что сделал выбор первым, – искажает мааин вторичного. Если Ниласи исказит мааин Зубхры, человек станет некромантом. А если Зубхра преобразует силу Колацина – милотургом. У некоторых гибридов проявляется одна способность, которая нарушает все правила, у других – две, которые эти правила меняют. Но гибриды Рахты попадались только среди вас, тэму. Кави застыла. Суман чуть шире раскрыла глаза. – Ты что, не знала? Вижу, не знала. – Артефактор тихо, зловеще рассмеялась, и Кави чуть не бросилась на нее. – Рахта всегда выбирает одних только тэму. Почему, думаешь, биомантов больше не осталось? – Я читала, что… – После Восстания Метхуна крельцы истребили почти всех тэму. И это заставило Рахту умолкнуть, прогнало прочь из нашего мира, лишило сил. Как и его магов, – добавила она, поигрывая золотым браслетом на запястье. Ошеломленная, Кави таращилась на столешницу, не поднимая глаз и стиснув зубы. А она-то называла себя самоучкой, считала, что все знает. Идиотка, возомнила о себе невесть что! Еще учиться и учиться, но интеллектуальная элита надежно укрыла все знания в стенах своих университетов и академий. Что еще они там прячут? – И теперь, когда Рахта после стольких лет снова выбрал мага, – Суман смерила Кави взглядом, – Ниласи заглушил его мааин. Что ж, все правильно. Твои же сородичи назвали бы тебя монстром и навсегда изолировали от общества. Заперли бы где-нибудь и не подпускали других людей ближе метра. – Но… – Довольно! – Суман хлопнула ладонью по столу. Майны в клетках тревожно запищали. – Поскольку правил для такого гибрида не существует, а выбрал тебя в том числе и Ниласи, мы проведем испытание по правилам, утвержденным для него. Старший Клинок Грима, – окликнула она, поворачиваясь к окну, – вы согласны? Грима кивнула, хотя глаз у нее дергался. – Хорошо, – кивнула артефактор, – тогда приступайте. Клинок поднялась на ноги. Подошла к столу, открыла клетку и извлекла майну. Та кричала и била крылышками. Распластав ее одной рукой на столе, другой Грима вынула из ножен кинжал и вонзила птице в грудь. Глава 15 Под тельцем расползалась лужа крови, перья намокли. Майна задергалась, забила крыльями, обдавая Суман и Кави багровыми брызгами. Артефактор брезгливо отпрянула, достала носовой платок. Кави отерла лицо рукавом. Руки дрожали. – Это первое за сегодня, – поморщилась Суман. – Что первое? – не поняла Кави. – Испытание по правилам Ниласи, – пояснила Суман, указывая на умирающую птицу. – Фу, сейчас все зальет. Есть что подложить? Грима пожала плечами. – Хоть полотенце или тряпку? Грима отрицательно хмыкнула. – Неужели совсем ничего нет? – Нет. Вздохнув, Суман убрала платок и постучала костяшками пальцев по клетке, где сидела вторая майна. – Ну ладно, продолжим. Призови мааин Ниласи и вели ему исцелить птицу. Затем отдай Джинну его плату, и все, можешь радоваться – испытание пройдено. Кави закусила губу. Ниласи выбрал вторым, она точно помнила, а это значит… – Вы говорите, его мааин искажен Рахтой. – Все верно, – усмехнулась артефактор. – Так как же… – Понятия не имею. Объяснила бы, будь мааин чистым. – Она даже губу прикусила, чтобы не ухмыляться слишком уж открыто. – Но, как ты мудро заметила, он искажен. Так что… Птица, назначенная в уплату, закричала в своей клетке, захлопала крыльями. Переступила несколько раз лапками, крикнула снова. Как будто поняла, чего требует артефактор. – Я дала тебе инструкции для третьего испытания Ниласи, – повысила та голос. – Старший Клинок, вы подтверждаете? – Да, это правила для Ниласи, – отозвалась Грима, с прищуром глядя в затылок Суман. – Тогда все, – та демонстративно подняла руки, – мой долг выполнен. Кави глядела на затейливые узоры, нарисованные там хной: виноградные лозы обвивали пальцы, вплетались на ладонях в тончайшую красновато-бурую мозаику из цветов, листьев и мелких-мелких точек. Кто-то корпел над этими рисунками долгие часы. Кто же, дочь? Сестра? Подруга? Кави украдкой глянула на собственные ладони, перевязанные окровавленными лоскутами. Что-то же должно быть. Такое, что поможет и направит. Что-то ведь было, надо вспомнить, она же читала… Кави зажмурилась, потом открыла глаза. Дневник Неизвестного Мага. Я устал, читатель. Устал от рассуждений тех, кто ни разу не был в бою. От того, как они спорят и ругаются, не замечая страшной нужды, в которой прозябает наш народ. Империя говорит лишь на одном языке, его первое и последнее слово – насилие. Джинн чувствует мое желание и откликается, так как оно близко его природе. Сила Харита течет сквозь меня, а я преобразую ее в дюжину клинков сразу. Вот оно. Желание. Чего она хочет от Джинна? Исцелить птицу. Спасти ей жизнь. – Долго мы будем ждать? – Суман подперла подбородок изукрашенными ладонями. – У меня, знаешь ли, есть другие дела. Кави пропустила это мимо ушей. Ей надо было спасти птицу, она хотела ее спасти. И сама была этой птицей, сидела с подрезанными крыльями в клетке, мечтала о полете. А теперь оказалась на столе со смертельной раной в груди и истекала кровью под равнодушными, злыми взглядами. Собрав воедино всю волю, Кави обратила ее на несчастную майну. Не умирай. Крылья затрепыхались, маленькое сердечко забилось медленнее. Живи. Пожалуйста. Кави вызвала в памяти мааин Ниласи – голубые канаты, видимые только целителям. Представила, как они тянутся от нее к умирающей птице. Потом к другой, живой, которая должна стать разменной монетой. И обратно к ней, Кави. Рана за рану. Жизнь за жизнь. Мысли тотчас переметнулись ко второй несчастной птице, жизнью которой надо было пожертвовать. Но Кави, упрямо сжав губы, заставила себя не думать об этом. Она только направляет мааин, она – целитель. Стиснула кулаки и попробовала снова. Ничего. Никакая тяжесть не давила на плечи, никакой огонь не бежал по жилам. Может, и ее желание искажено? Замутнено жаждой пройти испытание? Нет, не в этом дело. Суман права: сила Джинна не идет к ней в чистом виде. Она меняется, искажается, и поэтому правила над ней не властны. И как ни пробуй, ничего не выйдет. Эта затея была обречена на провал задолго до того, как Грима пронзила кинжалом бедную птичку. Все было зря, и в подтверждение этого еще одна искорка жизни угасла навсегда. Маленькая грудка дрогнула, из клюва вытекло несколько капель крови. Тельце последний раз дернулось и застыло. Вторая, живая майна перестала кричать. Подскочила к самой решетке и склонила головку набок, оглядывая кабинет. Принялась клевать деревянное дно клетки. – Соискательница не прошла третье испытание, – объявила Суман, взяла резиновый штамп и шлепнула по листу бумаги. Подняла голову и сказала, медово улыбаясь: – Ты останешься латентным азиром. Можешь возвращаться на свой вокзал. Почему эта женщина так довольна? Почему, чтоб ей лопнуть? Слезы подступили к глазам, и она не смогла их сдержать. Гнев погас, канул в омут бессилия и отчаяния. Может быть, они все правы, и она действительно другая. Вот оно, человеческое общество, куда она так хотела влиться. Отвратительная, извращенная его форма, порожденная Крельской Империей. Общество, где люди с такой легкостью делят друг друга на классы и вешают ярлыки, дают путевку в жизнь и запросто ее отбирают. Где с наслаждением подставляют друг друга и злорадно наблюдают, как у кого-то рушится жизнь. Не-ет, если быть человеком – значит жить вот так, то пусть ее и дальше считают низшим существом. – Проводите ее к выходу, – велела Суман, бесстрастно глядя на мертвую птицу. – До самых ворот, пожалуйста: в этих стенах хранится слишком много ценных вещей. Кави встала, повернулась к ним обеим спиной. Она кривилась, изо всех сил стараясь не разреветься. Большой палец, на котором треснул ноготь, страшно болел, но она вышла из кабинета, сильнее наступая на эту ногу, чтобы хоть чуть-чуть отвлечься на боль. Закрыла дверь и осталась одна в пустом коридоре, мелко дрожа. Планы и мечты, решимость и уверенность – все разлетелось вдребезги, как разбитая газовая лампа, и осколки больно впились в кожу, словно напоминая: можно было отказаться, начать новую жизнь, работать клерком, но она сама выбрала… Сама выбрала. Кави яростно потерла лицо тыльной стороной трясущейся ладони. Нечего ныть и жаловаться! Она вошла сюда сама, на своих ногах, по собственной воле. А если бы послушала Битуна, могла бы… Она упрямо стиснула зубы. Не время распускать нюни, надо держаться. Погоревать немного, потом отыскать сахиба и выслушать, что он скажет. А уж потом думать, для чего и как жить оставшиеся семь лет. Кави поудобнее пристроила сумку на плече, и тут из кабинета вышла Грима. Плотно прикрыла дверь. – За мной, – велела она и направилась по коридору к выходу. Кави послушно заковыляла следом. Она глядела на квадратные плечи воительницы, на мощные мускулы, что перекатывались под форменной рубашкой. На исчерченные шрамами руки, одним своим видом внушающие трепет. Странно, что она здесь, в Бохане, и служит артефактору. Клинков обучали исключительно для работы с боевыми магами – защищать их во время взаимодействия с мааином. Большинство считало их пережитком давних времен, когда боевые маги умели устанавливать связь с людьми, лишенными магического дара, многократно усиливая свои и их способности. Истинные Клинки, те, что жили до Отступления, могли сами формировать такую связь с магом, брать на себя часть его бремени. Которое, если этого не сделать, полностью обездвиживало мага. Но, «поделившись» с Клинком, он мог двигаться и становился еще более смертоносным. В другую сторону эта связь тоже работала, добавляя Клинку силы и скорости, давая способность воспринимать мааин. Объединенный корпус магов и Клинков, обладающих такой связью, мог захватить целый город. Почувствовав взгляд, Грима обернулась. Кави поспешно отвела глаза. Татуировка на подбородке – линия, которая под уголками губ резко изгибалась вниз, образуя «клыки», – была знаком посвящения в воины у горного народа гашани, исконных жителей субконтинента, которых Республика отказалась признавать коренным народом. А сетка шрамов на руках говорила о том, что Клинок участвовала в боях с натрианцами… либо упала на груду битого стекла. Не отрывая взгляда от спины Гримы, Кави старалась дышать глубоко и ровно. Но от мысли, что жить осталось совсем недолго, сдавливало горло. Она, эта мысль, всегда сидела в голове – но незаметно и ненавязчиво, позволяя делать насущные дела и воображать, что все хорошо. А теперь каждый вздох приближал к смерти. Так в северных провинциях вдовы, одурманенные до потери рассудка, сами всходили на погребальные костры мужей. Кави теперь была как они, только ее путь займет семь лет. – Стой, – воительница резко остановилась. Чтоб не врезаться в нее, Кави сбилась с шага и споткнулась. – Жди здесь, – Клинок хмуро глянула на нее, – я скоро вернусь. И, не дожидаясь ответа, зашагала назад, к кабинету Суман. Последние два шага по коридору, и Кави вышла во двор. Закрыла глаза и глубоко-глубоко вдохнула. А когда открыла и выдохнула, увидела его. Бхагу. Он ждал в дальнем углу, покуривая папиросу. Кави моргнула. Солнце слепило, и в его лучах силуэт хавальдара был нечетким. Он дрожал и расплывался, он рос, превращаясь в зловещую серо-черную тень – крылатую, с хищным клювом. Кави снова крепко зажмурилась, открыла глаза. Перед ней опять был всего лишь Бхагу. Еще один человек, которого общество научило ненавидеть таких, как она. Но не чудовище, не монстр – просто человек. Бхагу бросил окурок на землю, раздавил сапогом. И вышел из тени. – Ну я же говорил, что дождусь, – сказал он, широко, издевательски ухмыляясь. – Нет, ты что, правда надеялась пройти? Вообразила, что можешь стать магом? Она глядела на него в упор. Тупо. Обессиленно. Отрешенно. Он шагнул к ней, плюнул под ноги и потянулся схватить за воротник. И тут Кави словно очнулась, тело само прянуло в сторону. Пальцы хавальдара вхолостую сомкнулись там, где она стояла секунду назад. Сверкнув глазами, Бхагу снова бросился на нее. Она метнулась в другую сторону и пренебрежительно фыркнула, когда он проскочил мимо и по инерции чуть не упал. Бхагу застыл на месте, вены у него на лбу вздулись, губы дернулись от ярости, прежде чем растянуться в привычной паскудной усмешке. Хрустнув шеей, он вперил в нее ненавидящий, злобный взгляд. Кави ответила тем же. – Я все равно уже мертва, ублюдок, – прошипела она как будто не своим голосом, – так давай, делай свое дело. Утратив всякое самообладание, он зарычал и подскочил к ней, скрючив пальцы, словно когти. Лицо перекосила лютая ненависть – та самая, которую Кави так и не смогла понять. Но он двигался медленно. Слишком медленно. Она хорошо видела белки его выпученных глаз, пятна от табака на обожженных губах, летящие изо рта брызги слюны. Она подпустила его совсем близко, а потом поднырнула под его руку и сильно толкнула в бок. Ей хотелось взбесить его. Унизить. Заставить хоть на миг оказаться в ее шкуре. Он развернулся на месте и со свирепым рыком кинулся на нее снова. Терять было нечего и жить незачем. И сдерживать берсерка, рвущегося изнутри, тоже не имело смысла. Сжав кулаки, Кави отпустила на волю ярость, которая… – Кави, ты должна пообещать, – попросил аппа, – никогда не давать воли своей ярости. – Обещаю, – пискнула она, сжимая в ладошках мешочек сырого риса. – Если тэму выпустит на волю ярость, быть беде, – добавил он странно высоким голосом. Голос был знакомый, но отчего-то вызывал тревогу. Аппа отвел у нее со лба прядку волос, заправил за ухо. – Как только почувствуешь, что злишься, сразу же начинай пересчитывать зернышки в этом мешочке. Возьми каждое, сожми, покатай в пальцах. Потом еще и еще. Кави кивнула, крепко стиснув мешочек. – Пообещай мне, Кави. – Обещаю, амма. Кави вздрогнула. Амма? Но она не помнит… почему она не помнит? Мешочек риса… ведь ничего этого не было. Да что с ней? Задумавшись, она не двинулась с места. Бхагу торжествующе сверкнул глазами. Что-то темное метнулось наперерез, раздалось сочное «хрясь» – с таким звуком кулак врезается в плоть. Открыв глаза, Кави увидела перед собой широкую спину и квадратные плечи Гримы. – Почему ты оставил пост, хавальдар? – спросила Клинок, одной рукой удерживая его за запястье. Еще чуть-чуть, и он схватил бы Кави за горло. Бхагу моргнул. Пригляделся к форме воительницы и сразу сник. Опустил кулаки, склонил голову, неубедительно забормотал извинения. Потом как-то криво козырнул и отступил. Но перед тем, как повернуться к ним спиной, зыркнул на Кави, и в этом взгляде была жажда мести. Я с тобой не закончил, говорил он. Счеты еще не сведены, и хочет она того или нет, надо быть наготове. – Тэму, тебе пора, – бросила Грима, не глядя на Кави. Они дошли уже до больших ворот – те были заперты, и их никто не охранял. Сонный хавальдар, что стоял у входа с утра, отошел поболтать с торговцем джалеби, который уже сворачивал лавочку. Грима ударила кулаком в ворота, створка громыхнула. Хавальдар досадливо цыкнул и оглянулся. Вытаращил глаза, поспешно козырнул и кинулся открывать. Клинок недовольно хмыкнула, глядя, как он возится с замком, бормоча что-то про «перерыв на чай». Кави так стиснула ремень сумки, что ободранные ладони начали гореть. Ну вот и все. Она вошла в эти ворота, оказалась внутри. И провалила испытания. Все надежды и планы развеялись пылью. Хавальдар с натугой отвел в сторону створку ворот, те заскрипели. – Пожалуйста, мемсааб, – заискивающе улыбнулся он и снова козырнул, – открыто. Клинок даже не удостоила его взглядом. Скрестила на груди мощные руки и уставилась на Кави из-под нахмуренных бровей. – Тэму, где ты научилась так двигаться? – А? – Кави моргнула и отпустила ремень. Поскребла подбородок, опасливо покосилась на Гриму. – Эээ… нигде… А что? Клинок вышла за ворота, поманила Кави за собой. – Что дальше думаешь делать? Дальше? Кави чуть не засмеялась. – Ничего, мемсааб. Они отошли туда, откуда до ушей любопытного хавальдара не могло долететь ни слова. Остановились. Грима вздохнула, потянулась. – Оружием владеешь? – Нет. Разве только сандалии сойдут за оружие. – То есть я… – Навыки рукопашного боя есть? – Ну… – Кави снова поскребла подбородок, – было несколько стычек. – Ты в курсе, чем платят боевые маги? Своему Джинну? – Хариту? Да, – кивнула девушка, – я читала… – Как думаешь, сахиб, который за тебя заплатил, одолжит еще пять тысяч райялей? – Простите, мемсааб… – Пять тысяч райялей, – повторила Грима, с хрустом разминая бедренные суставы, – как считаешь, даст? – Я… – Кави затрясла головой, – я не… – Сдается мне, ты сможешь стать Клинком, если малость потренируешься. Кави оцепенела. Внутри, где-то в животе, словно затянулся тугой узел. – Мемсааб? Глава 16 – Для подготовки Клинков Вэйгола отбирает студентов военных академий и служащих из регулярных войск, – сказала Грима. – Все прочие, если им надоело жить и есть чем заплатить, могут пройти Сифон – трехмесячный ускоренный курс, который отсеивает негодных. По его результатам в Вэйголу на курсы Клинков могут взять до двадцати пяти человек без военного опыта. Так что, – подняла она бровь, – если планов особых нет и будет чем оплатить взнос… Сифон… она слышала о нем. Слышала, что раз в год, в день состязания, Азраайя буквально замирает. И что большинство участников принимают страшную смерть, а зрители глазеют, орут и делают ставки. Кави сглотнула. Сможет ли она… Возможно. Да, такое ей и в голову не приходило. Да, риск велик. Но это еще один способ попасть в Вэйголу. Маловероятный, особенно для нее. И трудный – предстоит пролить много пота и крови. И все-таки шанс есть. Шанс добраться до архивов и библиотек, найти записи о Ловце, узнать, где он находится, – а дальше будет видно. Кави подняла глаза на Гриму. Где тебя не оросит дождь – не осветит и солнце, утверждал Неизвестный Маг в одной из своих притч. И это было воистину так. Уж если Грима смогла стать Клинком – Грима из народа гашани, лишь на одну ступень в обществе выше нее, – то и она сможет. Внезапно перехватило дух. Надежда дурманом ударила в голову. – Когда начинается? – пролепетала Кави чужим севшим голосом. – М-м-м? – Сифон. Когда он начинается? Губы воительницы дрогнули, чуть раздвинулись в скупой улыбке. – Через четыре месяца. Четыре месяца на подготовку. Кави козырнула, как на вокзале, – костяшками ко лбу, ладонью наружу. – Благодарю, мемсааб. Грима отмахнулась. – Увидимся в Вэйголе. Если выживешь. Кави не отнимала ладони ото лба, пока воительница не вошла в ворота. Потом со вздохом опустила руку. Поправила ремень на плече и зашагала в сторону моста Дохар. – Тэму! Она застыла. Втянула голову в плечи и обернулась. Грима стояла в проеме. – Удачи тебе! – помахала она рукой. Кави моргнула и тоже подняла руку – медленно, неуверенно. – И вам. Воительница кивнула, опустила руку и, развернувшись, скрылась за воротами. «И вам?» Кави досадливо поморщилась. Надо было поблагодарить как следует! «И вам», додумалась тоже. Как будто они подруги, боевые товарищи, которых отправляют на разные задания. С Битуном надо быть покрасноречивее, когда она станет рассказывать о своем провале. Да, и эдак невзначай попросить: «сахиб, не одолжите ли пять тысяч райялей? Хочу отправиться в столицу и сложить там голову. Всего пять тысяч, пожалуйста, – спасибо». В который раз поправив ремень, она пустилась в путь. Медленно ковыляла среди других пешеходов, и никто не обращал внимания, словно она была призраком. Миновала перекресток и очутилась на базаре. Это была сущая пытка для всех органов чувств: на километр вперед тянулись ларьки с гастрономическими соблазнами. Кави по привычке отводила глаза. Прошла обжорный ряд, но дальше было не легче: ветерок колыхал отрезы рааянского льна, а разложенные на прилавках сари из блестящей ткани притягивали взгляд. Горшки, сковородки и черпаки призывно звенели и брякали. Это было единственное место в Бохане, где встречались представители всех классов. Важные господа со своими домочадцами – чиновники, потомки старой знати и богатые купцы – составляли высший класс. Средний делился на множество подклассов, от юристов до врачей-хирургов. Туда же входили жрецы, офицеры, слесари-механики, издатели газет, учителя и клерки. Ну а низший класс, который на них работал, состоял из… Кави застыла на месте, моргнула. И изумленно уставилась на ларек с браслетами. Какая-то компания шумно препиралась с его хозяином, пытаясь сбить цену. Это были они. Персонал прибрежного борделя Тетушки-джи. Кави отошла, не сводя с них глаз. Вон долговязая Дхарави, которая постоянно грызла ногти. Вон Комаль, вечно избегавшая смотреть собеседнику в глаза. Вон разбитная Латта – похоже, это она затеяла перебранку. Вон зазнайка Тахиани с каменным лицом наблюдает за остальными. А в самой середине, держа двоих девиц под руки, стоит Дремант. Голова и щеки гладко выбриты, длинные ресницы подкручены, широкая улыбка кажется кривой из-за шрама через губу. Его тихий, мелодичный голос словно опять зазвучал у Кави в ушах, как в тот единственный раз, когда он с ней заговорил. Она мыла пол и украдкой наблюдала за ним, а он заметил, улыбнулся и подошел, заставив сердце затрепетать. – Глядишь на мой шрам? – спросил он. Кави сглотнула. Она не просто глядела – она пожирала его глазами. Не шрам, конечно, а вообще. Губы, ямочки на щеках, живой, пытливый взгляд. Ей нравилось, как он ходит, почти не наступая на пятки. Нравилась какая-то уязвимость, которая сквозила в его осанке и движениях, когда он оставался один. Этот человек был мучительно прекрасен, и Кави сразу решила: ей в жизни не светит с ним заговорить. Поэтому молча кивнула в ответ, а он усмехнулся. Сунул руку в карман и достал кусочек поджаренного хлеба. Разломил и протянул половинку ей. Кави взяла и еле слышно пролепетала «спасибо». Дремант опустился на корточки рядом, и они молча сидели и ели. Потом он встал, вытер руки о штаны и ткнул пальцем в шрам на лице. – Это сделала моя мать. В бордель каждый из них попал примерно одинаковым путем. Либо коварный незнакомец заманил и похитил, либо близкие заставили – отчим, дядя, тетя, кузен или лучший друг. Вынудили обманом и угрозами, ранив так глубоко, что эти раны сочатся гноем спустя годы и даже десятилетия. – Эй. Дреманту и девчонкам не суждено было добиться возмездия за эту боль, вот они и решили исцелять ее сами по мере сил. А мир вокруг словно оглох и ослеп, не желая ничего замечать. «Приличные люди» вечно спорили о ерунде, жили и умирали в кристально чистых пузырях своих убеждений. – Э-эй, подруга. Кави отвела глаза. Какой-то беспризорник дергал ее за штанину. – Табаку? Или, может, арака? Качество экстра-класс, и цена что надо. Нет? Тогда, может, – он оглянулся и понизил голос, – нужна агома? А? А-го-ма? Кави ощерилась и сунула ему под нос кулак. Он тут же отвалил, пробурчав: «чутия тэму». Вытянув шею, девушка последний раз глянула на компанию из борделя и мысленно пожелала им всякого счастья, какое только есть в мире. Если кто его и заслужил, так это они. Она шагнула на мост, и магические канаты, держащие его, вспыхнули, озаряя путь неестественно ярким синим светом. Там, на другой стороне, тени плясали на мрачных каменных стенах крельских особняков, а мужчины и женщины смеялись и шутили по пути в театры, рестораны – или где там они привыкли транжирить время и деньги. Их улыбки, голоса и беззаботная походка снова напомнили, какая пропасть лежит между их народами. Они все люди, они мужчины и женщины. А тэму – никто. Их уничтожили, лишили самой сущности. У Кави в груди вдруг разверзлась страшная пустота. Родина, народ, единство – ничего этого нет и никогда не будет… Ей не суждено найти ни дома, ни семьи. Все это глупые мечты. И впервые ее щит, ее надежная броня из иронии и черного юмора треснула и разлетелась на мелкие кусочки. Люди вокруг уже не прогуливались, беспечно щебеча друг с другом. Нет, они перебрасывались напряженными, злыми фразами, угрюмо сжимая кулаки. Женщины ворковали над ребенком в коляске, норовя ласково ущипнуть за щечку. А у него были запавшие глаза в черных обводах, руки-ноги окоченели, головка безвольно болталась. Он же мертвый, почему никто не замечает? Хлопотливые дворники вовсе не хлопотали. Они неподвижно стояли, и каждый нервно почесывал шею чуть ниже затылка – в том самом месте, где растворился последний кругляшок агомы. Наркоманы. Все до одного. Когда Кави дошла до дома Битуна, мрачные мысли накатили с новой силой, вытеснив блеснувшую надежду. Стать Клинком? Ей-то? Додумалась тоже. У нее ведь ни капли боевого опыта – а значит, ни единого шанса. А взнос за участие? Для сахиба-то пять тысяч, может, и пустяк, но он в своем уме и не станет швыряться деньгами ради какой-то жалкой тэму. Охраннику у ворот хватило одного взгляда, чтобы узнать ее и впустить. Битун был в саду, глядел, как садовник подравнивает слишком буйную живую изгородь. Кави остановилась, приветственно подняла руку. Сахиб оглядел ее с головы до ног, повертел трость в руках. – Есть хочешь? – Я… да. О боги, еще как! Битун поманил ее за собой. Они вышли из ворот обратно на улицу и направились к ближайшему ресторану, где, как он заявил, готовят лучшие кати-роллы [13] в городе. – Давай сперва закажем, – предложил он, когда они устроились за столиком. – А пока будем ждать, расскажешь, как все прошло. И она рассказала обо всех трех испытаниях. Как вытерпела сумасшедшую боль на первом, как плыла сквозь пустоту на втором. И как все пошло прахом на третьем. Битун слушал молча, то цокая языком, то качая головой. Она успела еще рассказать, как униженно ковыляла обратно к воротам, но тут принесли еду, и Битун потребовал прерваться. Кави умяла по меньшей мере недельную порцию кати-роллов. И теперь не понимала, ну чего она так расклеилась? Ведь стоит только посмотреть на этот кусок мяса с хрустящей корочкой, тщательно завернутый в тоненькую лепешку вместе с – она откусила еще – о да, со свежим луком, маринованным в соке лайма! Вот оно, чистое блаженство! Ради этого стоит забыть о проблемах, настроиться на хорошее и… Она откусила еще, не успев проглотить предыдущий кусок. Да, ради этого стоит жить. – Вы так каждый день ужинаете? – спросила она. – Нет. Сегодня мой повар взял выходной, у него сын женится, – ответил сахиб. Проглотил то, что было во рту, и добавил: – Но я хожу сюда с самого детства. Кухня у них не меняется. Кави подавила отрыжку. Взгляд упал на пачку сигарет «Веселый моряк», забытую, видно, каким-то завсегдатаем. Когда она в последний раз курила? Еще в Диярабаде? Ну да, точно, каждое утро вместе с другими попрошайками рылась в отбросах, искала окурки, которых хватит еще на пару затяжек. Перебравшись в Бохан, дала себе слово бросить. Аппа ненавидел сигареты и, соответственно, курильщиков. Но курение в любом случае не успеет ее убить, так что наплевать. Столик был даже снабжен бронзовой пепельницей, к которой прилагались бесплатные спички. Кави взяла сигарету, плотно сжала губами, чиркнула спичкой по коробку. Едва успела подпалить кончик, и в рот хлынул дым с запахом гвоздики – густым, резким. Чуть-чуть посмаковав его на языке, Кави вдохнула полной грудью. Потом выдохнула – и по телу разлился покой. Все беды словно отодвинулись куда-то далеко. Затянувшись снова, Кави ногтем большого пальца стряхнула пепел. Голова начинала кружиться. Нет, не стоило глубоко затягиваться после такого-то перерыва. Пришлось даже закрыть глаза, а то зал ресторана уже поплыл перед ними. – Дурная привычка, – заметил Битун. Кави молча подняла бровь. – Ладно, молчу, – он поднял ладони. – Ну, что планируешь делать дальше? Мое предложение по-прежнему в силе. – А можно… – Кави закашлялась, потянулась к кружке с водой. – Сахиб, я хочу попросить вас об одолжении. – Слушаю, – сказал он, глядя, как она пьет. Кави вытерла губы тыльной стороной ладони. – Вы сможете одолжить мне денег? – Для чего? – Для Сифона. – Хочешь стать Клинком, – задумчиво сощурился он. – Да, – ответила она, хотя это был не вопрос. – Уверена? Я слышал, там гибнет минимум половина участников. И неужели ты правда готова защищать кого-то, кто будет считать тебя человеком второго сорта? Относиться к тебе, как к… – К тэму. Об этом она как-то не думала. – Да. Сможешь ты ради такого человека рисковать жизнью? Сможет ли она? Да ну на хрен, хотелось брякнуть, я не позволю истыкать себя стрелами ради какого-то чванливого засранца! Но ради своей цели она была готова смирить гордость. – Да. Наверное, смогу. – Что ж, – пожал он плечами, – дело твое. Сколько тебе нужно? – Пять тысяч… – Кави осеклась, вскинула взгляд. Неужели… – Сахиб, вы не шутите? Вы правда дадите мне пять тысяч райялей? Он отмахнулся. – Рассматривай это как капиталовложение. Если оно окупится, у меня будет еще один полезный знакомый в Азраайе. Да – если окупится. Она сглотнула. А если нет? Дохлая тэму, гниющая в канаве, просто станет очередной строкой в списке расходов, и так не маленьком… Битун поскреб щетину на подбородке. – Тебе понадобится наставник. – Я не знаю никого, кто мог бы… – Об этом я позабочусь. А еще, возможно, сумею раздобыть для тебя сведения о Ловце. Кави изумленно распахнула глаза. – Но как? – У меня есть знакомый артефактор в Азраайе. – Артефактор? – Да. Тот самый консультант, о котором я говорил, – добавил Битун, подзывая официанта. Тот подошел и принялся зачитывать десертную часть меню: – Чай, кофе капи, обычные доса, доса масала, идли, вада… – Два чая. Один с двойным молоком и сахаром, – прервал его сахиб и продолжил: – Так вот, он выяснит, действительно ли этот прибор находится там и обладает нужными нам свойствами. Я уже написал ему. Через несколько недель у нас будет вся информация о Ловце: принцип работы, местонахождение, уровень доступа… – Благодарю вас, сахиб, – кивнула Кави. И опустила голову, собираясь с духом. Вдруг ее вопрос покажется невежливым? Может, и так, но если не спросит, сама потом себя изгрызет. Выпрямила спину, подняла голову. – Сахиб, не хочу показаться неблагодарной, но… почему вы продолжаете мне помогать? – Ну, ты попросила. – Скажите правду, сахиб. Почему? – Так я же сказал… – Пожалуйста. На Битуна как будто навалилась страшная усталость. Сгорбившись, он навис над столом, уставился на тлеющий кончик сигареты. – Сахиб? – Моя дочь, – выдохнул он, – хотела бы, чтобы я это сделал. – Тогда, наверное, мне и ее надо поблагодарить. – Она умерла. Кави мысленно хлопнула себя по лбу. Ну как она могла забыть? – Простите, я не… – Ваши два чая, – возвестил официант, неся в каждой руке по металлической чашке. – Кому «с два-а-йным сахаром»? Кави кивнула, и он шваркнул чашку перед ней. – Спасибо, приятель. Другую аккуратно поставил перед сахибом. Присутствие Кави его явно раздражало, однако страх обидеть завсегдатая был сильнее. Кави подула на горячий чай. Хотелось верить, что официант туда не плюнул. – Как она… как это случилось? – Спроси меня через год, – Битун взял кружку, – когда пройдешь Сифон и отучишься первый курс в Вэйголе. Повтори свой вопрос тогда, и я все тебе расскажу. Кави кивнула и осторожно пригубила чай. Горячо. Незачем было из любопытства растравлять боль несчастного старика. Какое-то время они молча пили чай, а потом вдруг… – Я говорил тебе, что был адвокатом? – спросил Битун, задумчиво улыбаясь. – Да, когда мы только познакомились. – А мог бы стать и судьей, только мне мои яйца были слишком дороги. – Э-э-э… яйца? Чего? – У нас в республике, – последнее слово он выплюнул, скривившись, словно оно жгло ему язык, – судьи подлежат обязательной кастрации. Мы переняли этот закон у крельцев. Они полагали, это исключит определенные… соблазны. – Брр, даже подумать больно, – поморщилась Кави. Сахиб усмехнулся. – Ну а жилье у тебя есть? – спросил он. – Да… То есть нет. Нету. Ну да, лачугу-то давно уже захапали. – Если хочешь, можешь остаться у меня. Выбирай любую из гостевых комнат. – В вашем доме? – Угу. Шелковые простыни, личный слуга с опахалом, мягкая кровать? Не будь дурой. – Вы очень щедры, сахиб, но нет ли у вас домика для слуг? – Есть, но… – Лучше я там поселюсь, сахиб. Перспектива три месяца жить в господском бунгало была очень заманчива, но Кави нутром чуяла, что не стоит. А чутью своему она доверяла. – Ну, как пожелаешь, – с досадой кивнул Битун. – Итак, завтра я найду наставника, который научит тебя владеть оружием и подготовит к Сифону. А пока мой дом и моя библиотека в твоем распоряжении. Конец первой части Интерлюдия 1 Дрисана Полукровка – так меня называли. Никогда тебе не заслужить благоволения Рахты, говорили мне. А когда во всех пяти мирах почти не осталось других магов-тэму, способных управлять макрой, они пришли и сказали: сразись за нас, это твой долг. Я была утомлена, сестра. Устала от войны и тех, кто на ней наживался, устала от бед, которые она обрушила на мой народ. А больше всего устала от смертей. Война среди прочих забрала моего мужа Гайана и нашего нерожденного сына, который так и не успел обрести имя. Поэтому, когда они пришли ко мне в последний раз, заявили, что хотят разорвать Цепь и попросили привести мою макру к Вратам, я сказала «да». Хотя и знала, что мы почти наверняка все погибнем там. В мире Колацина небеса в то утро полыхали огнем. Его луны раскололись и, угасая, плыли меж царствами живых и мертвых. Мы собрались у ног нашей макры. Все вместе, двенадцать человек. В мрачной тишине укрытия жрецы помазали наши головы священными маслами, потом раздели донага. Опустились на колени. – Начинаем, – сказала я, и мы воззвали к нашему Джинну. К Рахте. Я слышала, он иногда говорит с магами, которых избрал. Ко мне не обратился ни разу, однако всю свою жизнь я чувствовала его взгляд. Ощущала, совсем как вживленные под кожу векторы: черные диски, слегка выступающие над локтями, коленями, грудиной и между бровей. Сила Рахты, могучая, кристально чистая, рванулась по венам, наполнила векторы и подняла меня над землей. Только кровь мага-тэму может напитать мааином эти диски, и только они способны передать энергию макре. Вот почему мы так ценились во всех пяти мирах. Такие же векторы загорелись огненно-красным на теле моей макры, Гайятри. Гигантские челюсти, выкованные в виде волчьих, с шипением и скрипом распахнулись. Я влетела в ее пасть и через горло опустилась в небольшую капсулу, спрятанную глубоко в груди. Это было место для пилота, и я зависла там, во тьме, а из самого сердца Гайятри протянулись длинные тонкие иглы и вонзились в векторы у меня на теле. Я выгнулась, дико закричала. Сперва боль затмила все, меня крутило, кувыркало, било об пол, но потом я вызвала в сознании звук – представила, как звенят браслеты на лодыжках. И сердце забилось ровнее, дыхание успокоилось. Подняв веки, я взглянула на мир чудовищно огромными глазами макры. Я знала, они точно такие же, как мои собственные: правый – кроваво-красный, левый – черный как ночь. Зависнув в своей капсуле, я повела плечами, потянулась, и макра повторила мои движения с идеальной четкостью. Вот этого врагам не добиться никогда. Скольких бы тэму они ни пленили или убили, скольких бы ни подняли из мертвых, чтобы превратить в бездушных зомби – в бою их макрам будет далеко до подобного совершенства. Мааин струился, создавая между всеми нами незримую связь. – Летим! – скомандовала я по этой связи. Пройдет какой-то миллион лет, и двойное солнце Колацина так потускнеет, что жить в этом мире станет невозможно. И все же харитианцы стремились его завоевать. Свой мир они разрушили, позволив Раэту коснуться силы Харита и осквернить ее. А когда другие четыре мира Цепи не пустили их к себе, харитианцы решили пробиваться туда силой. Это противостояние длилось уже триста лет. Мы прошили небо единым строем, во главе с моей Гайятри, и оказались во тьме, где вспыхивали и гасли звезды. От ближайшей луны отлетали осколки, вихрились водоворотом, а ее края оплетали черные щупальца, огромные, как целые континенты. Еще немного, и они поглотят гибнущее светило. А потом мы ринулись вниз, пронзая облака. Туда, к Вратам. – Отпускаем! – велела я, и мы разом оборвали связь с Джинном. Внизу харитианцы уже прорвались и лезли внутрь. Подвергать Рахту воздействию их искаженного мааина было слишком опасно. Гайятри содрогнулась всем телом: я зачерпнула силу из резервуара у нее на спине и послала один короткий импульс – скорректировать направление. – Вижу Врата! – раздалось в ушах. Я узнала голос Айры. Одни из двух Врат, соединявших мир Колацина с ближайшими двумя, а через них и с двумя остальными, находились в глубине распахнутой пасти гигантского мраморного змея. Их зеркальная поверхность отражала сполохи огня и отблески оружия: бешеные полчища рвались внутрь, поднимая облака серого пепла. Им здесь было покрыто все. – Харитские макры, к востоку от Врат, – предупредила Айра. В голосе слышалось отвращение и гнев. – Оружие к бою, – скомандовала я и отомкнула мечи, что крепились к спине Гайятри. Вражеские макры нас тоже заметили, подняли щиты. Маги, что сражались с земли, развернули оружие вверх и ударили. Темно-зеленые потоки мааина со свистом рванулись к нам. Да, здесь сошлись просто мужчины и просто женщины. Сошлись, чтобы сразиться за лучшее будущее для своих детей. Чтобы расплатиться за ошибки прошлых поколений. Но я была зла на них. За то, что они отняли у меня. За все страдания, которые принесли в наш мир. А главное – я была воином и выполняла приказ. Не позволяй им прорваться, держи Врата. Дай нам время, чтобы разорвать Цепь, тогда войне конец. Я помню, как дрожала Гайятри, мчась вниз, разрывая потоки воздуха. Помню, как мощно рванулся из ладоней и ступней мааин, как содрогнулась твердь, когда я опустилась. Помню тяжесть мечей в руках и ужас в глазах врагов. Они двигались медленно и неповоротливо – макры заторможенно отзывались на приказы пилотов. Сперва мы целились в выступы на уродливых головах. В каждом таком выступе держали мага-тэму, поднятого из мертвых, чтобы привести макру в движение. Ничего не получалось, и мы стали бить в сердце – там, как и у нас, находился пилот. С каждым ударом от вражеских макр отлетали куски, они буквально рассыпались на части. Минуты текли, сливаясь в часы. А враги все прибывали. Каждую разбитую макру сменяли две новые. Чужаки дрались отчаянно. Они знали, что мы задумали, и знали, что поставлено на карту. Если все получится, если наши механики смогут разорвать цепь, то они, харитианцы, окажутся навеки заперты в своем гибнущем мире. Мы сражались и умирали один за другим. Нас окружали, валили на землю, выдергивали из пилотских капсул. Отсекали руки, ноги и головы, давили и жгли заживо. И в конце концов я снова осталась одна. Я билась мечом, который держала в зубах Гайятри. Второй меч был у нее в руке, уже поврежденной и ослабевшей. Другую руку ей совсем оторвало, на ноге повредили вектор. Мааин почти иссяк. Еще немного, и я отправлюсь вслед за остальными. Они бросились на меня всем скопом, повисли на ногах, на уцелевшей руке, вцепились в торс, вскарабкались на голову. Я пыталась их сбросить, но они все лезли и лезли. Под их весом я рухнула на колени. Стало тяжело дышать, и я поняла: сейчас меня раздавит. И все кончится. И почему-то вдруг стало так спокойно… Да, мало покоя я видела в жизни, но здесь и сейчас, под грудой искореженного, горящего металла, готовилась наконец его обрести. Ждать оставалось недолго. И вдруг предсмертную тишину прорезал голос. Тот самый, который я жаждала услышать всю свою жизнь. Дрисана. Потом снова – громче, настойчивее. Теперь в нем слышалась мольба. Дочь моя. – Рахта. Я ждал тебя, дочь моя. Ждал, наблюдая, с самого твоего рождения. – Знаю, – прошептала я. И теперь избрал тебя. Сердце ожило, гулко застучало в груди. Кровь зашумела в ушах. Я хотела покачать головой, но не было сил даже шевельнуться. – Мне нечем отплатить за твой мааин. Я избрал тебя, дочь. Возьми его и встань. Макра вновь содрогнулась, я застонала сквозь стиснутые зубы. – Но он исказится… – И ты погибнешь. Но прежде совершишь то, что должна. Донесся низкий протяжный гул, потом грохот. Осколок металла пробил пилотскую капсулу и вонзился мне в живот. Я охнула. Ты обретешь мощь, способную поставить на колени Бога. Возьми же мою силу. В глазах уже темнело, боль расползалась от живота выше, к груди. По щекам текли слезы. Последний раз. Последняя битва. А потом – покой. Я потянулась к Рахте, и его сила хлынула в меня. Тело затряслось, забилось в судорогах: искаженный мааин несся по жилам, изменяя и калеча все на своем пути. Раньше это был лишь ручеек, теперь же сквозь меня мчался поток, бурный, неистовый. А я все черпала и черпала. Поднимись, дочь моя. Я отпустила все, что набрала, и землю сотряс чудовищный взрыв. Из его эпицентра Гайятри рванулась вперед, снося целые шеренги харитианцев, оставляя за собой лишь пепел. Я встала на ноги. И зачерпнула еще. Больше, чем может взять один человек – и все направила в свою макру. Я дала ей силу. Дала скорость. И снова двинулась вперед, неся смерть всему и вся.