Читаем Капкан для Бурого онлайн бесплатно

Данная книга предназначена для читателей старше 16 лет.

Все события, места, персонажи и диалоги являются вымышленными.

Любые совпадения с реальными людьми или ситуациями случайны.

Июльское солнце ласково поцеловало розовые волосы, отливающие персиковым блеском, и девушка довольно сощурилась.

— Так, Волга, готовься. Твоя Звезда снова в городе, — пробормотала она, подправляя громоздкие ресницы, которыми могла бы обмахивать мангал.

Стелла приехала на юбилей старшего брата, но решила задержаться на месяц и отдохнуть как следует со своей закадычной подругой Танькой, ныне женой Савелия.

Это был гениальный план: выдать подругу замуж за брата, чтобы та всегда была под рукой. И никакой посторонний орк не мог покуситься на их дружбу.

Питер был далеко, а впереди её ждал праздник.

Вернее, долгожданная встреча со своей проклятой школьной любовью, что не давала Стелле устроить личную жизнь.

Вот уже несколько лет попытки завести бойфренда заканчивались провалом.

Она выбирала парней, похожих на Мишу, но проходило несколько дней, и Стелла понимала: реплика не заменит оригинал.

Ухажёр посылался в лес, а девушка надевала пояс целомудрия до очередной попытки.

Итак, Савка праздновал юбилей на базе отдыха «Берлога».

Чьей?

Конечно же — Бурого. Название говорит само за себя.

— Интересно, как он выглядит теперь… — Стелла щёлкнула замком сумочки. — Мечты детства должны стареть элегантно. Надеюсь, Потапыч не растолстел…

Прошло почти десять лет с их последней встречи. Ей двадцать семь. Уже не мелкая девчонка, которую парни могли бы посадить в портфель.

Теперь она — красивая, стильная женщина. С рукой, набитой кистями для идеальных стрелок, и языком, которым можно резать алюминий.

И сегодня, чёрт побери, она положит Бурого на лопатки.

База «Берлога» оказалась лучше, чем рассказы Таньки. Здесь пахло деревом, грилем, свежестью Волги и… мужиком.

И не каким-то, а конкретным.

Он стоял в шатре, где проходило торжество, чуть подальше от входа — высокий, мощный, плечи как шкаф, руки будто из бревна вытесаны.

Тёмные волосы коротко пострижены, взгляд — холодный, спокойный, уверенный.

Уже не Миха. И не Потапыч.

А Михаил Арестович Бурый.

Её школьная пытка безответной любовью.

Её спортивный кошмар, в кимоно и борцовках.

Её вечная внутренняя трагедия: «Я мелкая, он большой».

Девушка приготовилась к чему-то вроде: «О, Стелка? Ничего себе, выросла!»

Но вместо этого Михаил бросил короткое:

— Привет.

И повернулся… к длинноногой брюнетке, которая на вид была выше Стеллы даже сидя.

Стелла моргнула.

— Так. Поняла. Он решил, что я фантом из прошлого. Ну ничего, дорогой, фантомы тоже умеют кусаться.

Она двинулась к столам, цедя под нос:

— И вообще… я сейчас намного привлекательнее, чем в четырнадцать. Хотя бы потому что больше не ношу кривые чёлки и розовые лосины.

Но кому я это объясняю? Медведю?

Медведи, вообще-то, плохо различают цвета…

Бывшая школьная любовь — как коньяк. Сначала обжигает, потом кружит голову, а утром ты спрашиваешь себя: ну зачем я это пила?

Стелла

— Стеллочка! — Танька машет рукой так энергично, что выглядит как зазевавшаяся туристка на пляже, у которой уплывает в море матрас. — Иди сюда!

Брата я поздравила ещё утром, поэтому не стала утруждать себя дифирамбами имениннику.

Плюхаюсь рядом с Танькой на стул, беру бокал и отпиваю маленький глоточек шампанского.

— Ну что? — подруга толкает меня локтем. — Видела Мишку?

— Видела, — недовольно бурчу, накладывая в тарелку салат с помидорками черри.

— И как он тебе? — не унимается эта любопытная Варвара.

— Как был медведем, так и остался. Только размер теперь ХХХL.

Танька прыскает от смеха, а шампанское из её рта летит в наши тарелки.

— Ну спасибо, дорогая! Надеюсь, ты не болеешь ковидом или ещё какой мутированной фигнёй?

Подруга вытирает рот салфеткой, оставляя на белоснежном полотне кровавые росчерки помады. Затем хлюпает носом.

— Ой, кажется, горло утром болело и насморк есть, — смотрит на меня виноватыми глазками.

— Убью, если ты испортишь мне отпуск! — цежу сквозь зубы.

Невестка, пораскинув мозгами (спасибо, что не по тарелкам), находит гениальное решение.

— Молодой человек, подайте нам коньячок, — просит сидящего напротив парня.

Тот с недовольной рожей передаёт едва початую бутылку дорогого пойла.

— Сейчас мы продезинфицируемся изнутри, — Танька нетвёрдой рукой наливает в бокалы из-под шампанского янтарную жидкость со специфическим запахом.

Моя интуиция включает предупредительную сирену, но кто бы её слушал?

Знаю, что алкоголь — зло. Завтра умирать буду и вообще, пьянство ещё никого до добра не доводило.

Мешать шампанское и коньяк — затея провальная. Но заболеть, отведав чужих вирусов и бактерий, и лишить себя заслуженного отдыха — тоже не вариант.

— Давай, подруга, за наше здоровье! До дна! — командует саркофаг с бактериологическим оружием внутри.

И мы выпиваем противную обжигающую жидкость, закрыв глаза и зажав пальчиками носы, дабы не чувствовать удушающий запах клопомора.

А потом набрасываемся на еду, чтобы погасить холодными закусками инфернальный огонь, разгоревшийся внутри.

Танька жуёт буженину и продолжает меня пытать насчёт Бурого:

— Ну что, он тебя узнал? Восхитился? Уронил челюсть?

— Узнал. Но он был не один. Рядом какая-то брюнетка тёрлась, — пожаловалась на подножку судьбы.

— А, эта… Лизка Ерохина. Помощницей у него работает. Два бизнеса — не комар чихнул. Мишане почти все точки по приёму металлолома в городе принадлежат, а теперь ещё и база отдыха добавилась. Сама понимаешь, без помощницы не обойтись.

Аппетит пропадает напрочь. Не таких вестей я ждала с любовного фронта.

— Между ними что-то есть? — смотрю в упор на подругу, чтобы заметить, если соврёт.

— Если и есть, то там всё несерьёзно. Эта Лизка год уже рядом вьётся, а никто их вне работы не видел вместе.

Настроение портится. Хочется кого-нибудь придушить.

Кого-нибудь худого, длинного и с чёрными волосами…

Подружка, накачанная коньяком, переходит в следующую стадию опьянения: страдания по бабьей доле.

Вздыхает трагически и утирает уголком МОЕЙ салфетки набежавшие слёзы:

— Жалко, что у вас с Мишкой ничего не вышло… Ты ж так его любила… Так страдала… Ночей не спала… Меня вот за своего брата выдала замуж, а сама так и осталась старой девой…

В ярости отвешиваю Таньке лёгкий подзатыльник, чтобы мозги на место встали:

— Ты чего мелешь? Мне всего двадцать семь. Какая из меня старая дева?

— Ой, прости-прости-прости, Звёздочка моя! Звездулечка! Звездулёчек! Не старая ты! Да и не дева уже, наверное… Но как было бы здорово: две подруги и два друга — одна большая дружная семья!

Слёзы у Таньки высыхают, рот расплывается в сумасшедшей пьяной улыбке, а я закипаю, как чайник на плите, и уже готова плеваться кипятком.

В голове такой сумбур, что хочется всего и сразу: танцевать, кричать, целовать, убивать.

Уязвлённое самолюбие, порушенная гордость, униженное достоинство требуют сатисфакции.

Как самый старый и опытный во мне берёт слово коньяк:

— А чего ты меня со счетов списываешь, а?

Шатаясь, поднимаюсь со стула и опираюсь руками на стол, чтобы не упасть.

— Стел… — блеет Танька.

Эта поганка уже поняла, что Звезда дошла до кондиции и сейчас будет исполнять.

Что-нибудь…

Пока не ясно, что конкретно…

Поднимаю указательный палец и вожу им из стороны в сторону перед Танькиным лицом:

— Не-не-не! Спорим, я этого косолапого за месяц затащу в свою постель? Сделаю из него подкаблучника. Будет мне в зубах тапки приносить.

Подруга прыскает и начинает совершенно неприлично ржать:

— Стелка… Да ты просто… пьяная! Не надо трогать Мишу, он хороший.

Фокусирую взгляд на мордашке этой защитницы медведей:

— Я трезва… как стекло.

Пауза.

— Мутное стекло.

Вредная родственница предлагает сделать ставки:

— Ладно. На что спорим?

Остапа несёт… То есть, Стеллу Денисову уносит…

— На мою Ласточку.

— На ТВОЮ КАМРИ⁈

— Да, — киваю, и голова тут же начинает кружиться, как после карусели.

Так. Стопэ! Пока не надо так делать…

— Тогда, если выиграешь, я отдам тебе кожаную куртку, что мне Савка из Португалии привёз. Ну ту, светло-коричневую, на которую ты облизывалась…

— Ок, мать! Договорились!

Не стоит недооценивать силу импровизации.

Особенно если импровизирует женщина…

Стелла

Под музыку Билана я выдыхаю и двигаюсь воплощать свой коварный план в жизнь.

Планчик так себе, скажем честно.

Не продуманный, не пошаговый, чистый экспромт затуманенного сорокоградусным антисептиком воображения.

Стягиваю лямку платья со своего точёного плечика, и, слегка покачиваясь, направилась к Мише.

Он сидит рядом с юбиляром и о чём-то увлечённо беседует. Помощница прилепилась к локтю и внимает речам своего босса.

Заррраза!

Меня так и подмывает подойти сзади и выдернуть из-под неё стул.

Гром костей стал бы музыкой для моих аккуратных ушек с тремя проколами и бальзамом на израненное безответной любовью сердце.

Но Стелла сегодня добрая…

Стелла праздник брату не испортит…

Встаю рядом с Бурым, кладу руку ему на плечо.

— Михаил, — произношу так сладко, что бровь у Медведя взлетает вверх. — Приглашаю вас на танец. Если откажетесь — прыгну с обрыва, как героиня Островского. Из «Грозы». Читали?

Бурый откашливается и гордо сообщает:

— Школьная программа. Конечно, читал.

— Замечательно! — мурлычу нараспев. Мужикам наверняка слышится «замурчательно». — Вставайте и пойдёмте, взорвём танцпол своим искромётным танцем.

Бурый, конечно, встаёт, но тут же опускает на меня виноватый взгляд.

«Какой же он высокий и здоровый! Такого хрен прокормишь», — проносится в голове шальная мысль. Но отступать поздно. Надеюсь, не разорюсь…

— В танцах я как-то не очень? — розовеет щёчками жертва моего эксперимента.

— Вам что-то мешает? — наклоняю голову набок и заглядываю в глаза. — Мы же не в балете. Потопчитесь рядом, остальную красоту исполнения возьму на себя.

Савелий дёргает Медведя за пиджак и смотрит на меня подозрительно:

— Миха, не ходи с ней. Она явно что-то задумала… И Танька моя пристально за вами наблюдает. Не к добру…

— Сава, ну что ты лезешь? — меня охватывает праведный гнев. Вечно этот зануда всю малину портит. — Сестра специально приехала к тебе на праздник, потанцевать захотела, ножки красивые размять, а ты друга жалеешь… Убудет с него, что ли? Ну, потопчется Потапыч рядом, полапает меня прилюдно. Всё народу развлекуха и зрелище…

Я хватаю Бурого за руку и тащу прочь, пока Лиза-подлиза не прилепилась паровозиком.

Она так недовольно пыхтит, будто я как минимум украла у неё любимые труселя, а не арендовала начальника на пару па.

Медведь следует за мной неохотно, то и дело спотыкаясь и цепляясь за спинки стульев, будто его ведут на плаху.

Но я же упрямая. Я же «коза безрогая», по мнению любимого брата.

И сердце у меня сейчас работает в авральном режиме, чтобы вывезти ту дичь, которую творю.

А ещё оттого, что рука у Бурого горячая и сухая, мозолистая. Качается, небось…

В голове сменяют одна другую картинки, где моя грудь уютно лежит в этой ладони, а я постанываю от удовольствия…

Добравшись до сцены, кричу диджею:

— Медляк, маэстро! Что-нибудь романтичное!

Мы встаём с Бурым в центр танцпола.

Укладываю его руку себе на талию, вторую держу крепко в своей, чтобы не сбежал.

Из колонок начинает литься моя любимая мелодия со времён школы — «Знаешь ли ты» МакSим.

Миша смотрит мне в глаза, и я тону в чёрном омуте его расширенных зрачков.

Диско-шар отбрасывает блики, вращается, мы тоже движемся, и я чувствую, как меня засасывает в воронку по имени Бурый.

Головокружение настолько сильное, что ноги не слушаются, в теле появляется такая лёгкость, будто я готова взлететь.

Сознание медленно гаснет, и последняя мысль, что меня посещает, исключительно о вреде алкоголя:

'Коньяк сегодня явно был лишним…

Это провал, Стелла…

Полный провал!'

Уберите кто-нибудь это мерзкое солнце с пляжа и дайте мне воды!!!

Отчаянно закрываю рукой глаза и шепчу сухими губами:

— Пить… Воды… Пожалуйста…

Хоть бы дождь пошёл, что ли…

Неожиданно мою голову приподнимают и подносят к губам стакан с прохладной жидкостью.

Господи, спасибо! Значит, я родила! У меня есть кому в старости напоить умирающую мать!

Но почему-то вода ужасно мерзкая. С привкусом лекарства. Ещё и шипит.

Похоже, я была не слишком хорошей матерью…

Открываю глаза и вижу перед собой Бурого. С голым рельефным торсом и противной ухмылкой на роже.

Это издевательство какое-то: предсмертный глюк слишком эротичен, а годы пролетели так незаметно, и я даже не потрогала эти бицепсы-трицепсы, кубики не посчитала…

— Давай, алкашня, приходи в себя, — бурчит вполне реальный Медведь и вливает в меня совершенно бесцеремонно обезбол.

— Мы не переходили на ты… — откидываюсь на подушку, когда лекарственный осадок в стакане проглочен и бесит меня крупинками не растворившейся таблетки на языке.

Но сил ругаться пока нет.

Только язвить…

Сцеживать яд по капельке…

Михаил Арестович, чёртов Арестант, если по-простому, ставит стакан на тумбочку и заваливается на кровать рядом.

Укладывает руку под голову и, глядя в потолок, произносит с довольной рожей:

— Ночью ты так стонала моё имя, что выкать уже поздно. Мы стали слишком близки.

Этот гад наклоняется ко мне и, поигрывая бровями, делает тонкий намёк на толстые обстоятельства:

— Слишком, Звезда моя…

Я медленно сползаю с подушки вниз и осторожно заглядываю под одеяло.

Платья нет.

Лифчика и раньше не было. Сей наряд не предполагал наличие бюстгальтера на теле.

А вот трусы…

Трусы на месте.

Но я могла их и после дела натянуть…

Гадкий утёнок превратился в прекрасного лебедя.

Жаль, что всё так же больно клюётся…

Бурый

Для меня не был неожиданным тот факт, что на юбилей Савки приедет его сестрица — языкастая язва Стелла.

Я, честно говоря, даже заранее таблетку от головной боли проглотил. Профилактика, так сказать.

Не знаю, как в их спокойной, добропорядочной, не побоюсь этого слова — интеллигентной семье могла вырасти такая оторва.

Всегда считал, что в родах у Денисовых кто-то случайно уронил её не в тот лоток. Или подменил в роддоме на мини-версию ведьмы.

С другой стороны — Савка тоже не ангел. Так что тут вопрос: кто кого испортил?

Эта маленькая поганка с детства как пиявка цеплялась к Савелию и таскалась за нами. А если прогоняли — мелко пакостила.

Налить кошачьей мочи из лотка в мои кеды — это же надо иметь талантище. Маленькая химическая диверсантка.

Подложить Савке в карман лягушку — норм, классика. А вот нарисовать ему фломастером усы, пока спит… До сих пор помню, как он бегал по дому с воплями: «Убью, заразу! И оттирал отцовским одеколоном художество у себя на лице. Перманентный маркер не так легко свести».

Исчадие ада, а не сестрица.