Читаем Изыди, Гоголь! (СИ) онлайн бесплатно

Тени выползают из углов пещеры в центр и сгущаются в человеческую фигуру. Моей радости нет предела: впервые за неполный век моего заточения намечается что-то интересное.

-- Так вот ты какой, великий и ужасный Аластор Кроули!

Всю радость как рукой снимает. Ледяной костлявой рукой старухи Смерти. Правда, пришла она ко мне в чуть более приятном глазу образе.

Изящные босые ступни шагают по сырой черной земле. Подол сотканного из тьмы платья волочится следом. Высокий разрез показывает длинные скульптурные ножки во всей красе, но скрывает самое пикантное место.

Крутые бедра и внушительную грудь покрывают черные отпечатки ладоней. Словно тени, ее вечные рабы, каждое мгновение удовлетворяют свою госпожу интимным массажем. Может, поэтому у нее такой бархатный голос, томный взгляд и сладкая улыбка? Или она просто рада меня видеть?

-- Мара... богиня Смерти и Тьмы... -- после полувека без капли воды мой голос скрипит, как колесо старой телеги. -- Чем обязан... такой чести?

Девушка делает последние шаги и останавливается прямо подо мной. Своей позой она говорит, что разрешает рассмотреть ее получше.

Идеальное овальное лицо, обрамленное водопадом смоляных волос. Вздернутый подбородок, полуоткрытый ротик в окантовке черных губ, прямой нос, но вместо глаз -- две черные бездны. Моя душа чуть ли не со стонами наслаждения бросается в одну из них.

Она тонет, растворяется, радуясь долгожданному забвению. Ну, наигралась и хватит, думаю я, не хватало еще лишиться последнего, что делает меня человеком.

Я хватаю эту дрянь за пятку и возвращаю на место.

От обиженной истерики на самого себя меня отвлекает прикосновение Богини Смерти.

С ее вполне обычным ростом Мара бы никогда не смогла дотянуться до моего лица. Но ее указательный палец удлиняется и превращается в угольно-черный коготь. Богиня с материнской нежностью проводит им по моей щеке.

-- Паршиво выглядишь, Кроули.

Из моей груди вырывается каркающий смешок:

-- Стараюсь...

Она морщится и отступает. Ее мраморные бедра смыкаются. У меня тут же возникает естественное желание раздвинуть их.

Поймав мой взгляд, Мара меняет позу и улыбается. Из-за этого на молочно-белых щеках расплываются две черные полосы. Словно следы от смоляных слез.

Это, как и ветвистая черная корона и отпечатки теневых ладоней по всему телу, лишь божественные стигматы. Каждое мгновение они пытаются свести девушку с ума и разорвать на части.

Так что, если это и интимный массаж, то тот, который делают на дыбе. Но, как по мне, так это соразмерная плата за почти безграничную власть над Смертью и Тьмой.

Мара скрещивает изящные руки под объемной грудью, которую терзают ладони теней. Она вздыхает:

-- Печально...

Вышагивая по дуге, богиня скользит презрительным взглядом по влажным, покрытым мхом и плесенью стенам пещеры. Пока она находится ко мне спиной, мои губы сами собой растягиваются в победной улыбке.

Эта дурочка и вправду пришла сюда...

Натолкнувшись на массивный корень, Мара перешагивает его и скрывается за стволом Древа Смерти.

Мое тело заточено в его ствол вот уже девять с лишним десятилетий. Оно -- моя личная тюрьма.

Древо Смерти питается и растет за счет своей жертвы, ее магической и жизненной силы. Я не встречал задокументированных свидетельств, чтобы оно вырастало больше трех-четырех метров в высоту и двух-трех в обхват. Наверное потому, что раньше в него не запечатывали бессмертного.

За девять с лишним десятилетий моего заточения Древо Смерти выросло на десяток метров в высоту и вороны знают сколько в обхвате. Лысая крона давно пробила свод пещеры, и Мара, описав круг, останавливается под лунным светом. Он только подчеркивает мраморность кожи Бледной Богини.

Она снова вздыхает:

-- Печально, что кто-то, вроде тебя, прозябает в такой отвратительной дыре. И за что? За какую-то маленькую шалость?

Богиня Смерти передергивает плечами и хмурится. Тьма под ее стопами сгущается, нарастает, и вскоре Мара оказывается наверху черной двухметровой волны. Она относит свою госпожу к Древу Смерти.

Очаровательно-сочувственное лицо богини оказывается прямо напротив моего.

-- Скажи, ты раскаиваешься, Аластор?

Перед глазами вспыхивают горящие деревни и города. Легионы демонов умерщвляют мужчин и женщин, стариков и детей. Они лишь отдаленно напоминают людей. Но их агонизирующие крики въедаются в память не хуже человеческих, и их не вытравить, совсем как красное вино на белой скатерти.

Сухой, покрытый язвами язык едва волочится, но мой голос тверд:

-- Нет.

Тонкие брови Мары взлетают. На ее лице застывает маска мирового сочувствия, совсем как у сестер Ордена, которые встречают тебя перед плахой, чтобы отпустить любые грехи.

Она спрашивает:

-- Почему?

Казни и агонизирующие крики сменяются омерзительными ритуалами под покровом ночи, обглоданными костями младенцев и их родителями, превращенными в ездовых животных. А вокруг пылающих деревень и городов разливаются алые озера и реки -- выгребные ямы и сточные канавы, до верху залитые кровью и забитые вонючими потрохами.

Хочется ответить как есть. Но я не на исповеди, у меня своя роль.

Мои губы трескаются и растягиваются в полубезумной улыбке:

-- Скука не порок...

Богиня Смерти дарит мне довольную улыбку и кивает:

-- Подумаешь: истребил целую расу разумных! -- она делает презрительный жест рукой. -- Эти смертные букашки каждый день убивают друг друга, так что же? Каждого запирать в Мое Древо?

Повинуясь жесту своей госпожи, волна тьмы оседает. Мара встает напротив дерева и снова надевает маску сочувствия:

-- То, как с тобой поступили... это несправедливо!

Я каркаю:

-- Несправедливо... и возмутительно...

-- Точно! -- Мара от негодования всплескивает руками, а тени вокруг нее сгущаются. -- Мало того, что Орден осмелился пойти против величайшего колдуна всех времен и народов, так еще сам Ковен, чтобы поймать тебя, нарушил заветы Кодекса Ведьм и вступил в презренный сговор с Орденом! Истинное кощунство!

Богиня вещала так самозабвенно и увлеченно, что я не стал уточнять: меня не ловили, я не бегал и не скрывался. Но, чтобы запечатать меня, инквизиторам Ордена действительно пришлось объединиться с Ковеном.

Я не виню последних. Что взять с ведьм и колдунов? Они только и ждут момента твоей слабости, чтобы вцепиться в горло и выведать секреты твоей силы.

Но Орден... это совсем другое дело...

Грудной, бархатный голос Мары становится путеводным огнем, который выводит меня из лабиринтов собственного разума.

Она спрашивает:

-- Как ты считаешь, Кроули? Дано ли Богине Смерти решать, кому быть запечатанным в Древе Смерти?

Ее невинный вид почти убеждает меня в том, что ее интересует мое мнение.

Богиня вскидывает подбородок, ее черные губы лишь слегка шевелятся. Но хор тысячи теней разносит зловещим эхом:

-- Я освобождаю тебя, Аластор Кроули.

Земля испуганно содрагается. Каменная пещера возмущенно грохочет. Древо Смерти обреченно стонет.

Длинные корни, вонзившиеся в землю на многие метры, стремительно иссыхают. Будучи частью дерева, я ощущаю это сам. Словно твои руки и ноги сначала загораются, как от лихорадки, а затем немеют, будто перед гангреной. Но это все неважно.

Пришлось, конечно, подождать, но, как говорится, терпение -- благодеятель. Мой План наконец-то приходит в действие...

Издав последний вздох, Древо Смерти рассыпается в прах. Впервые за неполный век мои ступни касаются прохладной сырой земли.

Высушенное, как изюм, тело не выдерживает, ноги подкашиваются. Только воля не позволяет мне свалиться на колени перед какой-то там "богиней".

Восхищенная моим упорством Мара шагает навстречу. В ее искрящихся детской радостью глазах видно мое отражение. Видно, как немощный старик с жидкой сединой в считанные секунды молодеет, обрастает мышцами и черной непослушной шевелюрой.

Не стесняясь своей наготы, он твердо встает на ноги и распрямляет плечи. На его груди, прямо под сердцем, чернеет печать Ворона. Он осматривает рассыпчатые останки своей тюрьмы и с надеждой спрашивает:

-- А обратно уже поздно?

Мара отшатывается, ее тонкие брови сталкиваются друг с другом.

-- Что...

Богиня задает вопрос, но я уже не слушаю. Моим внимание всецело завладевает ночное небо над нашими головами. И семь парящих на метлах ведьм.

Быстро они, думаю я, хотя и не удивительно.

Летающие метлы -- частое явление среди колдуний. Но на их месте я бы задался вопросом, а почему мне так нравится кататься на длинных твердых штуках.

Незванные гостьи облачены в балахоны, короткие пикантные платья, а одна молодая особа и вовсе уважила старого колдуна: надела только колпак.

Хотя она просто может быть анимагом-оборотнем -- вот уж кто любители щеголять нагишом. В любом случае, из-за позы колдуньи мне не разглядеть печать на ее груди, если таковая и имеется.

-- Не смей сделать и шага, Кроули! -- надрывается самая старая из семерых.

Среди остальных стражниц моей тюрьмы проходит робкий шепоток:

-- Это правда он? Тот самый Аластор Кроули?

-- Да, я уверена! У меня над кроватью висит его портрет!

-- Так это не бабушкины сказки? Мы и вправду охраняли тюрьму сильнейшего колдуна всех времен и народов?

-- Мамочки! Как я выгляжу? Ряса не мятая? Вот бы узнать, какие ведьмы ему по вкусу...

-- А я с детства мечтала увидеть его гримуар! Говорят, он большой и толстый...

Улыбка сама лезет на лицо. Я подмигиваю ведьме в колпаке. Она смущенно прячет глазки, но метла под ней слегка разворачивается, и интимные места голого девичьего тела предстают для меня во всей красе.

К слову, даже печать гримуара удается рассмотреть.

Старшая среди стражниц рявкает:

-- Захлопнули варежки, дуры! Не забывайте, за что он был запечатан!

Ведьмы вмиг смурнеют, в их руки из ниоткуда ложатся книги заклинаний -- гримуары. Значит, они все чернокнижницы.

Моими надзирателями определили сильнейших из колдунов. Впрочем, по-другому и быть не могло.

Над страницами книг и вокруг стражниц вспыхивают магические печати. Становится светло, как днем. Воздух гудит от магического напряжения, дышать становится тяжелее.

Беру свои слова назад. Чтобы с гримуарами на руках еще и печати клепать, надо быть редкими дилетантами.

Слегка разочарованный, я бездействую, и это, похоже, воодушевляет старшую стражницу. Она указывает на меня пальцем и говорит:

-- Именем Ковена ты был приговорен к вечному заключению! Твоими надзирателями были назначены мы, Мастера Семи Школ! И чтобы исполнить долг, мы готовы даже пожертвовавать своими...

Встретившись со мной взглядом, старуха сглатывает ком в горле. Она продолжает:

-- …Своими жизнями! Посему, Аластор Кроули, именем Ковена я приказываю тебе и твоему сообщнику...

Внезапно ее прерывают недоумевающие ведьмочки:

-- Подождите, Старшая! Разве обязательно прямо жертвовать жизнями?

-- Да, он же бессмертный! Немного нечестно получается...

-- Может, мы просто сообщим Совету, что он выбрался из тюрьмы?

Погорячился я все-таки, когда назвал этих девиц лучшими. Да, они чернокнижницы, то есть урожденные заведомо сильнейшими из всех ведьм. К тому же эта семерка еще и Мастера каждая своей Школы.

Но на деле для колдовства моим стражницам приходится призывать гримуары в эту реальность да еще и рисовать печати.

Это говорит о малых знаниях и опыте. К примеру, моему гримуару для чаротворства совсем не обязательно все время быть у меня под рукой.

Я поднимаю ладонь. Пальцы для точности складываются в ручную печать, и вместе с этим небо над головами спорящих ведьм затягивают тучи. В них едва ли можно разглядеть фигуру ворона.

Я поджимаю губы. Похоже, еще не до конца оправился после заточения в Древе Смерти.

-- …Кроули? Ты меня вообще слышишь?

Я скашиваю глаза на Мару. Кажется, Бледная Богиня только сейчас замечает, что мы не одни.

Мара задирает голову и при виде стайки летучих ведьм хмурится.

Одно движение бровей Богини Смерти и Тьмы вызывает магическое давление такой силы, что спорящие колдуньи просто цепенеют. Их глаза расширяются от ужаса, лица бледнеют, магические печати одна за другой рассыпаются и гаснут.

Старшая стражница через силу что-то бормочет. Кажется, она додумалась спросить у Мары, кто она такая.

Холодный тон Мары вызывает мурашки даже у меня:

-- Твоя богиня.

Потеряв к ведьмам всякий интерес, Мара поворачивается ко мне и взмахивает рукой.

Ей, как и мне, нет нужды призывать гримуар.

Семь стражниц, которых, по идее Ковена, должно было хватить, чтобы задержать меня и дать Совету время умыть руки, одна за другой обращаются в прах.

Рассыпаются их гримуары, следом тела. Ветер подхватывает прах и развеивает останки по ночному небу. Потеряв магическую поддержку, метлы дождем осыпаются на пещеру.

Богиня Смерти, будто нас и не прерывали, спрашивает:

-- Что значат твои слова?

Мне приходится постараться, чтобы вспомнить, о чем это она.

Я делаю неопределенный жест рукой и говорю:

-- Моя дорогая, если девять веков жизни чему меня и научили, так это тому, что за все приходится платить.

Бездонные глаза Мары недобро сощуриваются.

-- Жаль, что девять веков жизни не научили тебя не фамильярничать, -- говорит богиня.

Мой нос вдруг улавливает аромат гнили. Принюхиваюсь и понимаю: это моя тушка разлагается под хмурым взглядом Богини Смерти.

Я развожу руками и нагло улыбаюсь:

-- Ох, прошу прощения! Я бы поклонился, если бы не хребет и яйца...

Ожившие тени взрываются чернильными всплесками, хватают меня за руки, шею и силой ставят на колени перед своей госпожой.

Точеный подбородок Мары взлетает вверх, темные губы растягиваются в ухмылке.

-- Что же ты сразу не сказал? -- говорит она. -- Я без труда могу избавить тебя от этих проблем.

Холодные руки теней ложатся на мою спину и мошонку. Я невинно улыбаюсь:

-- Мы уже перешли к ласкам? Пожалуйста, будь понеж...

Слова тонут в моей глотке, когда из нее вырывается болезненный хрип. Он длится недолго, потому что из-за выкрученных яиц дыхание кончается моментально.

Для бессмертного, вроде меня, пытки не так уж и опасны. Вырванный хребет или тестикулы вырастут заново. Но боль... ее видов столько, что и за девять веков не привыкнешь.

В какой-то момент мне даже хочется плюнуть на все, призвать гримуар и раскрыть домен, чтобы поставить стерву на место. Но здравый смысл берет верх: пока Мара не призовет свой гримуар, все мои потуги будут тщетны.

Прикусив язык до крови, я верчу головой:

-- Ладно-ладно, уела! Чего ты хочешь?

Она может хотеть только одного. И я знаю что, ведь это часть моего Плана...

На лице богини расцветает победная улыбка. Едва заметный жест рукой -- и тени отпускают меня, а мой гримуар тут же избавляет от боли.

Пока я пытаюсь отдышаться, Мара присаживается напротив. Ее нежный голос ласкает уши. Она говорит:

-- Я хочу лишь одного, Кроули. Помощи в благодарность за твою свободу.

Наконец-то. Осталось совсем немного...

Она говорит:

-- Мои дочери пропали, Кроули. Я хочу, чтобы ты нашел и вернул их мне.

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть непрошенную улыбку. Все идет ровно по плану...

Возвращаясь к своей роли, я обреченно вздыхаю:

-- Разумеется, я... погоди, что?

До меня внезапно доходят предыдущие слова богини. Но что, если за девять веков у меня все-таки появились проблемы со слухом?

Я уточняю:

-- Твои дочери пропали? Все... тринадцать?