Читаем Избранное онлайн бесплатно

Перевод З. ПОТАПОВОЙ.

Незнакомый господин в углу купе у окна задремал с развернутой газетой на коленях, откинув голову на спинку дивана вишневого бархата. Время от времени он улыбался какому-то веселому сновидению, и тогда его сухое тонкое лицо с античным профилем прояснялось.

Сабина приложила палец к губам в знак молчания:

— Ш-ш! Катон Суровый заснул! И могу сказать вам, какой именно счастливый сон ему снится…

— Сабина! Утихомирься, прошу тебя! Вдруг этот господин проснется! — тревожно прошептала госпожа Елена Липан.

Сабина, словно не слыша увещания матери, продолжала:

— Ему снится, что в конце концов получено разрешение разрушить Карфаген и он отправился со знаменитым кинорежиссером Рексом Инграмом снимать развалины. — Она с сосредоточенным лицом продекламировала: — «Ceterum censeo Cartaginem esse delendam»[2]. Это его мания. Она не оставляет его даже во сне…

Но внезапно незнакомец, который фантазией Сабины был наречен Катоном Цензором по сходству с бюстом из отцовской библиотеки, перестал улыбаться.

Он прошептал во сне что-то непонятное. Повернулся, зашуршав газетой, и устроился поудобнее, укрывшись от света, бившего ему прямо в глаза.

Сабина замерла с поднятой рукой, сделав вид, что приглаживает перед зеркалом свои растрепавшиеся непокорные кудри.

— Сабина, сейчас же перестань! — резко сказал Константин Липан.

— Да что такого я делаю, папа? — притворно изумилась девушка, лишний раз доказывая, что не зря завоевала себе репутацию самого озорного бесенка в стае чертенят. — Что тут такого? Во-первых, здесь нигде не написано, что о Катоне говорить запрещено. Прочтите-ка все объявления: «Плевать воспрещается!», «Курить воспрещается!», «Становиться ногами на сиденья воспрещается!». А про Катона — ни слова! А кроме того, откуда известно, что именно он и есть Катон Суровый, или Катон Цензор?.. Кстати, сейчас можно воспользоваться случаем и узнать, с кем мы имеем честь путешествовать…

Она встала на цыпочки и, дотянувшись до багажной сетки, повернула к себе кожаную рамку с визитной карточкой, прикрепленную к ручке чемодана.

Широко раскрыв глаза от удивления, она прочла:

Это обилие титулов подействовало на Сабину гораздо больше, чем недавние строгие замечания. Она смирно уселась на место, приглаживая короткую форменную юбочку, и скорчила самую сокрушенную рожицу.

— Так кто же он, твой господин Катон? — спросил Неллу Липан обычным противно-снисходительным тоном старшего брата — старшего всего на один год, но уже два года проучившегося в высшем отделении гимназии.

Сабина прошептала ему на ухо звания и титулы Катона Сурового. Таким же путем известие достигло ушей всего семейства Липанов. И все они сразу же состроили угодливые благоговейно-смиренные мины, блюдя покой высокой персоны.

Константин Липан невольно поправил галстук. Елена Липан оглядела в карманное зеркальце свое усталое лицо с набрякшими от дорожной пыли и дыма глазами. Молодежь подобралась, приняла подобающие позы, поборов расхлябанность, неизбежно возникающую после долгих часов нескончаемого, надоевшего путешествия в вагоне. Все мысленно перебрали слова и жесты, которые могли бы хоть чем-нибудь вызвать раздражение их дорожного спутника.

Семья Липанов была воспитана в духе чинопочитания и уважения к почетным званиям.

Некоторое время слышался только монотонный стук колес в ночи да грохотанье поезда по гулким железным мостам.

Елена Липан закрыла сумочку, наведя в ней должный порядок со всей тщательностью бережливой женщины, запуганной вечно грозящим призраком бедности; затем она окинула удовлетворенным, покровительственным взглядом своих детей, сбившихся вокруг нее словно птенцы в гнезде.

Вот именно такими она их любила: благоразумными, воспитанными, аккуратными.

Ее преждевременно увядшее лицо с выцветшими глазами и мелкими морщинками в углах рта на мгновение стало безмятежным. Наконец-то жизнь улыбнулась ей.

Теперь, спустя двадцать лет, вдруг свершилось их затаенное великое желание, которое они никогда не осмеливались даже высказать. Константин Липан, на долгое время застрявший без продвижения по службе в сонном и бедном провинциальном городке, внезапно, благодаря благосклонному капризу министра юстиции, бывшего короткое время его товарищем по школе, получил перевод в Бухарест, в апелляционный суд. Его карьера примерного судейского чиновника, до сих пор получавшего лишь платонические поощрения во всех отчетах и докладах вышестоящим инстанциям, сейчас увенчалась уже не столь неопределенным результатом. В течение двадцати лет столица казалась Липанам недосягаемой вершиной, достичь которой могли дерзать лишь смельчаки с крепкими ногами и могучими легкими. Сами же они, погрязнув в болоте бесцветных, скудных будней захолустного городка, устало отказались от попыток когда-либо сравняться с этими баловнями судьбы. И вот теперь на их долю выпала эта неожиданная, почти необъяснимая перемена, словно милость Провидения!

Елена искоса посмотрела на мужа.

Ей бросилось в глаза, как он ссутулился, осунулся, преждевременно поседел; в чертах лица залегла горечь.

«Еще два, три года — и его доконала бы провинция!» — подумала она, с ненавистью вспоминая обо всем, что оставляли они за собой: сплетни и шпионство кумушек, злословящих за чашкой чая или за картами; мелкие придирки местных заправил, раздраженных суровой щепетильностью этого судьи; домашние неприятности, иссушившие ее молодость, тупая прислуга; огорчения из-за детей, выросших в городе с убогими, второразрядными школами…

Все это осталось позади. Как долгое мучительное сновиденье, само воспоминание о котором завтра исчезнет.

— Который час, Конст? Когда же мы приедем? — спросила она, не в силах более сдерживать нетерпение теперь, когда дорога уже подходила к концу.

Константин Липан открыл гравированную крышку золотого хронометра, подаренного ко дню помолвки более двух десятков лет назад, привычным жестом протер стекла очков и, прежде чем дать ответ, казалось, углубился в расшифровку запутанных иероглифических надписей с сосредоточенным вниманием близорукого египтолога, гордого сознанием огромной ответственности.

— Остался еще час и три четверти! — возвестил он, осторожно захлопывая крышку и вкладывая часы в потертый кожаный чехольчик.

Движения обоих супругов были неторопливыми, осмотрительными, словно они постоянно остерегались невидимых коварных опасностей. Сабина со своей эрудицией юной поклонницы кинематографа сделала открытие, что ее родители живут как в замедленной съемке. Они сберегали жизнь со старческой скупостью. И в самом деле, оба они казались гораздо старше своих лет, если судить по их усталым глазам, вялым худым рукам, по их тщательно вычищенной одежде, хранящей, однако, неистребимый запах нафталина, бензина и затхлого платяного шкафа.

— Только бы нашлись номера в отеле! И скорее бы прибыл вагон с нашей мебелью, чтоб можно было устроиться в квартире, — в которой раз высказала Елена Липан опасение, мучившее ее еще за неделю до отъезда.

— Ну, Елена, опять ты беспокоишься без всяких причин? — укорил ее муж. — Начальник станции дважды обещал нам под честное слово, что багажный вагон будет отправлен сегодня же вечером. А в гостиницу я вчера дал телеграмму, чтобы за нами оставили номер.

— Так мы будем ночевать в отеле? — бурно обрадовалась Сабина. — Я еще никогда не бывала в отеле. Значит, уже сегодня вечером исполнится одна моя мечта. Ах, если б к тому же комната выходила окнами на Каля-Викторией![3] Я тогда не засну всю ночь. А завтра с утра мы всей гурьбой пойдем на прогулку вроде семейства Енаке Коколоша[4] — при зонтике и в галошах!

Елена и Константин Липан метнули на дочь суровые взгляды. Сабина скрестила руки на груди с покаянным видом. Но ее черные, блестящие, как антрацит, глаза или, как она сама говорила, глаза цвета новых галош фирмы «Треторн» так и сверкали от предвкушения чудесных удовольствий — предмета несбыточных мечтаний, для которых внезапно настало время свершений.

Всем четырем детям при всем различии их возраста и характеров столица казалась неведомым чудом, городом-миражем, сказочной волшебной сумой, в которой каждый найдет все, чего душа желает, все несбыточное, что носится в воображении.

Для Аны, барышни Анни, которая год назад окончила пансион и изнывала в заплесневелом провинциальном городишке, Столица означала наконец-то подобающую обстановку для ее холодной, аристократической и надменной натуры: ложа в театре и в опере, знакомства в ином кругу, нежели та вульгарная среда, которую они покинули и соприкосновения с которой она гордо избегала; быть может, найдется подруга из родовитой семьи, быть может, — жених.

Для Кости, «бунтаря племени Липанов», как называла его Сабина, упрямого и хмурого юноши, только что блестяще окончившего гимназию, Столица олицетворяла университет, лекции, библиотеку Академии, букинистов. Она означала еще и неведомого друга, который, несомненно, где-то ждет, разыскивает его, — эта дружба избавит его от ограниченности семьи, в кругу которой Костя чувствовал себя чужим и презирал всех подряд (за исключением Сабины) за мелочные буржуазные предрассудки и слепой кротовый эгоизм.

Неллу, третий по старшинству, представлял себе Столицу как волшебный гараж с автомобилями всевозможных марок, вплоть до самых редчайших, и как огромную спортивную арену, где каждый день происходят состязания двух команд, двух чемпионов, двух европейских, если не мировых знаменитостей.

А для Сабины Столица означала шум, веселье, чарующее зрелище, ярмарочную суету толпы, нескончаемый фильм, где забавная комедия и патетическая драма чередуются в непрерывном представлении с вечно меняющейся программой и с актерами, вечно молодеющими в источнике нимфы Юности.

Все, что они читали и слышали, все, что тайком узнали об этом городе, рисующемся то неким гибельным Вавилоном, то феерическим восточным Парижем, сложилось в их представлении по образу, подобию и желаниям каждого. И не удивительно поэтому, что все они сейчас трепетали от нетерпения.

В непроглядном мраке за окном мелькали лишь чахлые печальные огоньки уединенных полустанков. Сабина приплюснула нос к стеклу, пытаясь на ходу прочесть название на тускло светящемся фонаре. Потерпев неудачу, она с недовольным видом уселась на место.

— Это Винтилянка! — с приветливой улыбкой сообщил Катон Суровый.

Никто не заметил, когда он проснулся и с каких пор внимательно рассматривал каждого своими холодными голубыми глазами, вынося профессиональный диагноз.

Елена и Константин Липан выразительно посмотрели на Сабину. Только теперь девушка поняла, что забыла поблагодарить попутчика.

— Мерси, — проговорила она и рассмеялась беспричинно, просто потому, что вся ее юная живость рвалась наружу.

Доктор Михайл Поп-Спэтарул, профессор и дважды министр в прошлом, невольно продолжал улыбаться, не ведая, что во время сна был превращен в Катона Сурового. Он вынул из жилетного кармана эмалевую коробочку с ароматными пастилками и протянул ее Сабине.

— Прошу вас, барышня!

Сабина вся вспыхнула: впервые в жизни к ней обратились как к взрослой барышне в полном смысле этого слова. Да еще такой важный господин!

Родители одобрили ее взглядом, побуждая взять конфетку.

— Мерси, — повторила она, не дожидаясь на этот раз упрека указующих очей, которые сдерживали ее, как невидимые вожжи. Будучи во многом еще ребенком, она не стала медленно посасывать конфету, чтобы продлить удовольствие, а тут же разгрызла ее своими крепкими белыми зубками.

— Не помешали ли вам дети? Они так несдержанны… — нашел предлог для разговора Константин Липан, уже готовый отрекомендоваться; он был уверен, что подобное знакомство может в будущем оказаться полезным и для него самого, и для детей.

— Отнюдь нет! — коротко отрезал Катон Суровый и стал смотреть в окно, давая понять, что не расположен завязывать знакомства в купе вагона.

Он трезво оценил их всех. Нашел их ничтожными, предельно пошлыми. Провинциальное семейство с застоявшейся кровью. Только младшая, бойкая и шаловливая, с дерзко вздернутым носиком и угольно-черными глазами, очаровала его, словно тигренок, рожденный, чтобы резвиться на воле.

«Они задушат ее своей посредственностью! — подумал он. — Это — семейство облезлых котов, в котором вдруг появилась благородная и проворная дикая кошка джунглей».

Это сравнение настойчиво приходило ему на ум, потому что, возвращаясь из дальних стран, он за день до отъезда любовался в зоологическом саду Антверпена играми двух маленьких тигрят, сплетавших в борьбе свои гибкие тела, еще не успевшие расслабнуть в неволе.