Читаем История Ривсов онлайн бесплатно

Действующие лица:

СИМ РИВС – 38 лет

ЭББИ, его жена – 32 года

МОЛКИН, их дочь – 16 лет

ПЭП, дедушка ЭББИ – 80 лет

ДЖОН – 27 лет

АЛЕН – 27 лет

Декорация:

Старый особняк Пендрагонов у административной границы Армитейджа, маленького города в восточной части штата Огайо. 1972 г. Кухня и примыкающая к ней большая комната, которая раньше служила гостиной, но теперь заставлена старой мебелью, три кровати разделены тонкими, старыми занавесками, которые сшили из чего попало, так что обеспечивают они лишь иллюзию уединения. Из этой спальни дверь ведет в большой чулан, который используется, как гардеробная. С кухни одна дверь ведет на парадное крыльцо, другая – к лестнице на второй этаж, теперь нежилой, как и большая часть дома. Есть также дверь между кухней и спальней. Старая мебель. Тикающие часы. Общая атмосфера упадка.

(Утро. ДЖОН и АЛЕН за кухонным столом, в рабочей одежде, пьют кофе. ПЭП в гостиной, сидит в старом деревянном кресле-качалке, пытается завязать шнурки, дается ему это с трудом).

ДЖОН. Он говорит, на следующей неделе.

АЛЕН. Он говорил это на прошлой неделе. И скажет на следующей.

ДЖОН. Думаешь, он не собирается нам платить?

АЛЕН. Думаю, он найдет предлог выгнать нас.

ДЖОН. Не может он нас выгнать. Мы ему нужны.

АЛЕН. Мы можем не работать, пока он нам не заплатит.

ДЖОН. А что тогда будут делать женщины?

АЛЕН. То, что делали до нашего приезда, наверное. (Пауза). Мы можем украсть его деньги.

ДЖОН. Нет у него никаких денег.

АЛЕН. Где-то деньги у него есть, в каком-нибудь комоде, или в колодце, или где-то еще. Эти люди все одинаковые. В банки не верят, живут, как свиньи, деньги копят, складывают в какую-нибудь шкатулку или коробку.

ДЖОН. Возможно.

АЛЕН. Мы можем оприходовать его дочь. Это будет уже что-то.

ДЖОН. Да.

АЛЕН. Что? Думаешь, я на это не пойду?

ДЖОН. Слишком молодая.

АЛЕН. Так это хорошо.

ДЖОН. Против закона.

АЛЕН. Ты бы это сделал, если б хватило духа.

ДЖОН. Не думаю, что стал бы и пытаться.

АЛЕН. Ты – это ты. А я – это я.

ДЖОН (менее дружелюбным тоном). Не думаю, что стал бы и пытаться.

(Пауза).

АЛЕН. Ты ведь не даешь мне совет, так, Джон? Потому что на твоем месте я бы старался этого избегать. К счастью для меня, я – это не ты. У девушки такое тело, просто стыдно упустить этот шанс.

ДЖОН. Может, нам лучше уехать.

АЛЕН. Куда?

ДЖОН. У меня есть друзья в Финиксе.

АЛЕН. Этот пикап до Финикса не доедет. Нам повезет, если доедем до почтового ящика.

ДЖОН. Его можно починить.

АЛЕН. У нас нет денег.

ДЖОН. Я сам его починю.

АЛЕН. Если ты можешь его починить, почему не починил раньше?

ДЖОН. Раньше никуда ехать не хотел.

АЛЕН. Ты видел груди этой девушки?

ДЖОН. Вроде бы их две.

АЛЕН. Послушай, у меня есть план.

ДЖОН. Кто бы сомневался.

АЛЕН. Правда, есть. Послушай.

(ПЭП выходит на кухню. ДЖОН и АЛЕН замолкают, наблюдая, как он берет миску, насыпает хлопьев, добавляет молока. ПЭП практически слепой, и создается ощущение, что в любой момент он может что-то разбить или во что-то врезаться).

ПЭП. В котором часу сегодня бейсбол, девочки?

ДЖОН. Не стукнитесь о стену.

ПЭП. Я знаю, что это ты. Унюхал твоего приятеля. Вы, парни, болеете за «Индейцев»[1].

АЛЕН. Да, сэр. Мы всегда за меньшинства.

ПЭП. Не понял.

(ПЭПУ удается облить молоком АЛЕНА. Его подслеповатая неуклюжесть – это искусство, и остается ощущение, что он все делает намеренно).

АЛЕН. Вот дерьмо!

ПЭП. Нет. Сим съел все, что было. Тебе придется есть хлопья. Нельзя доверять человеку, который ничего не знает о бейсболе.

АЛЕН. Этот старый сукин сын облил меня молоком.

ПЭП (садится, чтобы поесть). «Кливлендские индейцы» – это урок жизни. По весне выглядят хорошо, потом умирают, как собака. Всегда избавляются от лучших игроков. Колавито, Кэш, Минни Миносо. Когда Хербу Скору мяч попал в лицо, весь город плакал. Сейчас Херб комментирует игры на радио. Не знаю, как он это выдерживает, из года в год. Помните Дика Донована? Какой был питчер. Это тебе не Фрэнк Фанк. Тот и подал всего раз, так Киллебрю так врезал по мячу, что он летел до самого Саскачевана. А Тед Абернети. Подавал, как никто, но к сентябрю его рука напоминала сосиску. Или Ловенстайн. Мог играть на любой позиции, невысокий, худощавый парень, бежал быстро, крал базы, бросался даже за безнадежными мячами. И ведь доставал. Так его продали, как старый автомобиль. Стремительный Сэм. Папа Вэгс. Если ты хорошо играешь, они найдут способ избавиться от тебя. Так что «Кливлендские индейцы» обучили меня всему, что я знаю.

АЛЕН. Я вам верю.

ПЭП. И все-таки пара хороших парней у них остается. Этот кривоногий поляк, который играет между второй и третьей базами. Отлично ловит мяч и бросает точно и далеко. И тот здоровяк с рыжими волосами. Вот кто умеет бить по мячу. Еще два-три питчера. Может, в следующем сезоне что-то получится? (ПЭП ест). Кто-то пернул?

ДЖОН. Пора на работу.

ПЭП. Скоро Хэллоуин. Надо ставить фонарь из тыквы, готовить яблоки в карамели. Где эти чертовы женщины? Мне нравится смотреть, как вы пускаете слюни на девку. Хе-хе.

АЛЕН. Я думал, вы слепой.

ПЭП. Слюну я вижу. Слюна блестит. Блестит по-особенному, как лунный свет на голом девичьем заду. Я мог бы стать поэтом, но вместо этого ремонтировал автомобили. Сим вам уже заплатил?

ДЖОН. Еще нет.

ПЭП. Хе-хе.

АЛЕН. И как это понимать, ваше хе-хе?

ПЭП. Что вам нужно сделать, парни, так это собрать вещички и убраться отсюда. Это место проклятое, знаете ли. Старый майор Пендрагон построил дом, или его папаша Зах, или один из тех злобных сукиных детей, вернувшихся с Мексиканской войны. Это мне рассказала старая миссис Потдорф. Разумеется, в мозгах у нее многое перепуталось. Ей тогда было сто два года, в свое время ей в голову угодила стрела какого-то индейца.

АЛЕН. Вы хоть когда-нибудь знаете, о чем, черт побери, говорите?

ПЭП. Здесь есть комнаты, куда никто не заходил с тех самых лет, когда Гровер Кливленд трахнул официантку в баре. Все они забиты досками. Адвокат старых сестер Армитейдж уговаривал их продать это страшилище до того, как особняк развалится, но они выросли здесь, когда он был еще ничего, поэтому сдали нам пару комнат, а все остальные заколотили, вот мы и ютимся здесь, как крысы, и слушаем звуки, что доносятся по ночам из пустующих комнат. Одному Богу известно, кто там сейчас живет, может быть, кто угодно, иногда по звукам похоже на лошадь, и с почвой что-то произошло, и деревья какие-то странные.

ДЖОН. Мне деревья нравятся.

ПЭП. По ночам они окрашиваются в такие необычные цвета.

АЛЕН. Откуда вы знаете? Вы не видите ничего, кроме слюны.

ПЭП. Цвета я вижу. По ночам деревья открашиваются в странные цвета.

АЛЕН. Не можете вы видеть цвета по ночам. Ночью темно.

ПЭП. Они светятся в темноте. И они движутся.

СИМ (заходит с крыльца). Деревья не движутся. Это бред.

ПЭП. Они движутся. Я видел.

СИМ (ищет что-то в ящике буфета). Когда дует ветер, листва движется.

ПЭП. Дело не в ветре. Ты никогда не смотрел на деревья. Ты за всю жизнь дерева не видел. Ты говнюк. И у овощей какой-то странный вкус.

ДЖОН. Это из-за химикалий, которые сливали на свалке.

СИМ (находит в ящике большой, грозного вида нож). Чушь. Химикалии – они полезны.

ПЭП. Нет, что-то пришло из космоса. Что-то из космоса пришло сюда, привлеченное проклятьем, и осталось жить здесь. Проклятие Пендрагонов, обезумевших от кровосмешения. Оно живет в колодце. С грохотом спустилось с неба и поселилось под землей. Оно еще нас пожрет. Всех до единого. Разорвет в клочья и пожрет.

СИМ (уходит с ножом). Надеюсь, начнет с тебя.

ПЭП (кричит вслед). Не суй этот нож себе в зад. Лучшего у нас нет. (Рот у него набит хлопьями, молоко стекает по подбородку). Мы обретем серо-зеленый цвет. Будем фосфоресцировать в темноте, потом высохнем, как вулканический пепел, и начнем распадаться на куски. Будем распадаться и распадаться, пока не останутся одни глаза. Только пара глаз, лежащих на диванной подушке, как два больших, старых круглых камушка, уставившихся друг на друга. А слепой скелет будет нарезать круги по амбару, танцуя, падая, вороша солому в поисках сигары. (Вытирает рот рукавом). Все Пендрагоны были безумными. В отличие от нас. Хе-хе-хе.

АЛЕН. Знаете, Пэп, мы должны сделать из вас чучело и поставить в углу, как вешалку для шляп.

(Голова МОЛКИН показывается из-под одеял на ближайшей к кухне кровати. Девушка медленно заставляет себя встать. На ней короткая ночнушка).

ПЭП. Я не против. Буду наблюдать, как женщины моются у раковины. Вчера вечером насмотрелись на эту деваху в ночнушке? Готов спорить, все у вас встало колом. Я знаю, потому что у меня встало. Еще как.

АЛЕН. Может, у вас нелады с артериями.

(МОЛКИН входит на кухню, зевая и потягиваясь, направляется к буфету. Все трое смотрят на нее. ПЭП сощурившись).

МОЛКИН. Доброе утро.

АЛЕН. Доброе.

ДЖОН. Доброе.

ПЭП. По-прежнему ходишь без всего?

МОЛКИН. Что-то на мне есть.

ПЭП. Это да. Подойди и сядь мне на колени.

МОЛКИН. Нет, обойдусь.

ПЭП. Когда ты была крохой, я качал тебя на коленях, и тебе нравилось. Ты была такой милашкой.

МОЛКИН. У нас есть шоколадные батончики?

ПЭП. Ты ешь на завтрак шоколадные батончики?

МОЛКИН. Готова спорить, ты их съел.

ПЭП. В школу не опаздываешь?

МОЛКИН. Сегодня субботу. Хочу посмотреть мультики.

ПЭП. Да ладно, посиди у меня на коленях.

МОЛКИН. Не собираюсь я сидеть на твоих дурацких коленях, так что оставь меня в покое. Я неважно себя чувствую.

ПЭП. Ты же сидишь на коленях у отца.

МОЛКИН. Он меня бьет, если я отказываюсь.

ПЭП. Если я тебя ударю, ты сядешь ко мне на колени?

ЭББИ (появляется из гардеробной, в халате, и выходит на кухню). Молкин, оденься.

МОЛКИН. Никто не видит такого, чего не видел раньше.

ПЭП. Согласен, но всякий раз выглядит это все лучше.

ЭББИ. Оденься.

ПЭП. А кроме того, может, мне этого уже никогда не увидеть.

АЛЕН. Обо мне и Джоне не волнуйтесь, Эбби. Мы с Джоном готовимся петь сопрано в опере. В прошлом году нам сделали операции. Так что теперь мы можем только сидеть у стола и играть в шашки. Волноваться из-за нас нужды нет.

ЭББИ. Я из-за вас не волнуюсь. Меня волнует Пэп.

МОЛКИН. Как мы позволили ему съесть все шоколадные батончики? Он преступник.

ПЭП. Подойди, Эбби, и поцелуй меня. (ЭББИ целует ПЭПА в темечко). Ах, а когда я получу настоящий поцелуй? В губы и взасос.

ЭББИ. Молкин.

МОЛКИН. Что? Хочешь, чтобы я поцеловала его взасос?

ЭББИ. Я хочу, чтобы ты оделась и выглядела прилично.

ПЭП. Я думаю, она и так выглядит прилично.

МОЛКИН. В субботнее утро я люблю расслабиться. Нет у меня желания одеваться строго, застегиваться на все пуговицы. Ты просто завидуешь мне, потому что у меня отличная фигура, а тебе тридцать два года (ЭББИ отворачивается, смотрит в стену). Извини, конечно, но это правда.

ПЭП. Эй, Эбби, хочешь подойти и посидеть у меня на коленях? Подойди и посиди.

ЭББИ. Для этого я слишком стара.

ПЭП. А я – нет.

МОЛКИН. Не собираюсь я больше позволять тебе указывать, что мне одевать, а что – нет. Я только про это.

ЭББИ. Ходи, в чем хочешь.

МОЛКИН. И не заставляй меня чувствовать себя виноватой.

ЭББИ. Я сказала, ходи, в чем хочешь.

СИМ (возвращается, смотрит на МОЛКИН). Эй, ты.

МОЛКИН. Что?

СИМ. Оденься. (МОЛКИН смотрит на СИМА и тут же уходит в гардеробную). И закрой чертову дверь, когда будешь одеваться. Веди себя пристойно. У нас гости. (СИМ садится за стол). Шестнадцать лет, и уже шлюха.

ЭББИ. Не понимаю, как такое могло случиться.

СИМ. Берет с кого-то пример, вот как это случилось.

АЛЕН. Вы нагнали на нее страха, Сим.

СИМ. Я хочу яичницу с колбасой.

ЭББИ. Хлопья.

СИМ. Яичницу с колбасой! Почему я никогда не могу съесть на завтрак яичницу с колбасой? Всегда хлопья, хлопья. Я уже превращаюсь в чертов кукурузный початок.