Читаем Искатель, 2005 №6 онлайн бесплатно

Не уследил! Прошляпил! Дмитрий Валентинович судорожно сжал приклад. Палец замер на курке. Ружье поднялось и описало медленный полукруг. Попадись ему сейчас этот гад — убил бы. Но не было подлеца, не было негодяя, только следы на грядках и ямки там, где еще вчера красовались кочаны капусты.

Дмитрий Валентинович опустил ружье на колени. Посидел минут пять, приходя в себя, потом переломил двустволку и вытащил патроны, набитые солью грубого помола, что поставляют из Полесья братья-белорусы. «Что со мной? — ошарашенно думал он. — И впрямь убил бы! Из-за какой-то капусты». Он корил себя, но еще через пять минут маятник со свистом понесся в другую сторону, и в душе вновь заклокотала ненависть. Если бы из-за какой-то! Это была его гордость, ни у кого в округе не было «Атрии-96» голландской селекции. Делегациями приходили, любовались, спрашивали, а он пояснял с важным видом:

— Серая гниль ее не берет. А? Что? Нет, кочан не растрескивается. Пощупать? Пощупайте, осторожно только.

Любопытствующие щупали:

— Плотный какой.

— А то! И что характерно, высокая морфологическая выравненность.

Экскурсанты понимающе поджимали губы, а Дмитрий Валентинович продолжал веско и гордо:

— И еще на редкость дружное формирование урожая. Вы поглядите, ведь один к одному кочанчики, от 2 до 3 кило, как на подбор.

Вот и подобрали… Подчистую!

Дмитрий Валентинович выругался непечатно, чего обычно за ним не водилось. Но тут простительно, особый случай.

А ведь было предчувствие, было! Носилось что-то такое в воздухе тревожное. Еще неделю назад он понял: пора становиться в дозор. Достал ружье, снарядил патроны солью, прихватывал днем пару часиков на сон, а ночью караулил. Все было спокойно, только пьяные регулярно горланили где-то у станции.

В эту ночь он крепился, крепился — и расслабился. Сморил сон под утро, а как глаза продрал — капусты и след простыл. Теперь можно спать спокойно.

Успокаиваться, однако, Дмитрий Валентинович не собирался. Ружье, правда, убрал, чтобы не смущать соседей, и отправился в обход. Может, видел кто чего, может, слышал?

Госпожа Галкина с участка у дороги чистила дренажную канаву. Узнав о беде, разохалась, раскудахталась, как наседка.

— Вы не убивайтесь так. Всяко бывает по нонешней-то жизни! А я не слышала ничегошеньки, сон у меня крепкий, прямо младенческий, не смотрите, что в годах. — И госпожа Галкина игриво улыбнулась, показав вставные зубы.

Кокетство соседки не вызвало у Дмитрия Валентиновича ответной реакции, на что, видимо, Галкина рассчитывала.

Хмуро кивнув, Дмитрий Валентинович отправился к господину Павлюченко.

— Вот это номер! — восхитился тот. Отложил топор, вытер руки о линялую майку и не преминул добавить: — А вот поделились бы рассадой, глядишь, я бы с вами урожай и разделил.

— Что теперь вспоминать, — буркнул Дмитрий Валентинович.

— А я помню… — протянул Павлюченко. — Нет, ничего я не слышал, не видел. Как футбол кончился, сразу спать завалился.

Дмитрий Валентинович понурил голову и поплелся к гражданке Федотовой, соседке справа.

— Знать ничего не знаю, — отрезала та, оставляя в покое компостную яму, в которой ковырялась вилами. — А если бы что и заметила, неужто думаете, стала бы на помощь звать? Да ни в жисть! Бандюганам этим что кочан срезать, что голову человеку — все едино. А вообще-то, поделом вам, все бахвалились, пыжились, вот и наказание.

Ничего не сказал на это Дмитрий Валентинович, к себе пошел. А в спину стучало яростное:

— Гордыню тешить — судьбу искушать! Не нами говорено, не нам и спорить.

— Дура! — прошептал Дмитрий Валентинович и закрыл калитку.

Следующий час он бесцельно слонялся по участку, потом сорвался и побежал. Распугивая мальчишек, промчался по улице и, как заправский прыгун в высоту, с ходу одолел забор из рабицы. Прижав руку к сердцу, Дмитрий Валентинович остановился перед человеком, возлежавшим в шезлонге.

Человек оценивающе посмотрел на забор и молвил задумчиво:

— Подправить надо, а то сигают все кому не лень. — Пошевелился, будто раздумывая, вставать или нет, но все же поднялся и направился к забору. Ухватившись за кол, неожиданно легко выпрямил его, и ощетинившаяся ржавыми закорючками проволочная сетка взметнулась на полутораметровую высоту. Такую преграду Дмитрий Валентинович не смог бы взять, даже если бы у него унесли весь урожай: и свеклу, и хрен, и редьку…

— Семеныч, спасай! — выдохнул он.

В данный момент все надежды Дмитрий Валентинович связывал с этим вальяжным мужчиной с седыми висками и орлиным профилем — с Владимиром Семеновичем Маховым.

Два последних года, как на пенсию вышел, Махов безвыездно проводил лето на своем участке, не слишком заботясь о том, чтобы что-нибудь вырастить на законных шести сотках. С него было достаточно походов по грибы и нескончаемой рыбалки. В промежутках между тем и другим он предпочитал всем садово-огородным развлечениям безмятежный отдых в шезлонге с книжкой в руках. Разумеется, иногда он засучивал рукава, но лишь тогда, когда откладывать «на потом» становилось невозможно. Крышу подлатать, колодец почистить… Получалось у него все споро и справно, но стоило уложить последний лист шифера или достать из колодца последнее ведро с песком, как Владимир Семенович снова становился сибаритом. Это превращение поначалу вызывало недоуменное негодование окружающих, от зари до зорьки пахавших на грядках. Его попробовали образумить, но Махов сказал: «Отзыньте!» — и все «отзынули». Ослушайся такого! Глянет из-под бровей — пот прошибает. Оно, впрочем, и понятно: до пенсии занимался Владимир Семенович искоренением преступности, был опером, причем, поговаривали, специализировался на убийствах.

Несмотря на возмущающее дачников безделье Махова, в другой области он пользовался среди них непререкаемым авторитетом. Произошло это после того, как бывший опер помог отыскать украденную ручную газонокосилку. Счастливый владелец вновь обретенного агрегата разнес эту весть по кооперативу, и теперь к Махову постоянно обращались за помощью: где воровство, где драка с побоями, где собака кусачая…

— Спасай, Семеныч! — повторил Дмитрий Валентинович.

— А что случилось?

— Капусту срезали!

— «Атрию»?

— Ее, голубушку.

— Поздравляю.

— С чем?

— Так ведь свобода, братец!

— Не нужна мне такая свобода. Помоги, век благодарен буду.

— А чего теперь дергаться? — Махов стал бочком-бочком продвигаться к шезлонгу. — Она же у тебя поздняя, так? Срезать рановато. Найду — все равно выкидывать придется.

Дмитрий Валентинович заступил бывшему сыщику дорогу:

— Ты не капусту, ты мне этого мерзавца найди.

— И что ты с ним сделаешь?

— В глаза посмотрю, — сказал Дмитрий Валентинович так, что было ясно — взглядом он не ограничится.

Махов тяжело вздохнул и махнул рукой:

— Ладно, пошли.

По дороге Дмитрий Валентинович поведал свою невеселую историю. Не скрыл, что трясся над «Атрией», как ювелир над яйцом Фаберже. Ходил гоголем, ни с кем рассадой не делился, из-за этого до ссор с соседями доходило.

— Тщеславие, отягченное местными обычаями, — констатировал Махов.

— Но ведь не я один! — воскликнул Дмитрий Валентинович.

Да, такими были обычаи в дачном кооперативе: если что у кого родится лучше, чем у других, значит, есть на то секрет, но какой — о том молчок. Люди могли прекрасно относиться друг к другу, ходить в гости, мило чаевничать, судачить по вечерам на скамеечках, интересоваться здоровьем близких и дружно ахать из-за роста цен, но стоило разговору коснуться урожайности — «И с чего это, Марьванна, у вас кабачки ну чисто поросята, а у меня какие-то недоношенные?» — как тут же возникала пауза. Не трожь! Мое! Секрет!

— Может, цыгане? — высказал предположение Дмитрий Валентинович.

Недалеко от железнодорожной станции стояли халупы «оседлых» цыган. Мужчины из табора занимались сварочными и лудильными работами, а горластые женщины с чумазыми ребятишками каждое утро отправлялись в Москву попрошайничать. По доставшейся от предков привычке, если что в кооперативе пропадало, грешили на цыган. И совершенно напрасно, что и подтвердил бывший опер:

— Я с бароном их разговаривал. Он слово дал, что у местных они гвоздя ржавого не возьмут. Не свиньи, чтобы гадить, где живут. А у барона слово крепкое.

— Кто же тогда? Бомжи?

На участке Махов прошелся вдоль грядок, поковырял ботинком разрытую землю.

— Не бомжи это. Те поодиночке не шастают, а тут один человек наследил. — Посчитал ямки, шевеля губами: — Двадцать три. Не ошибся?

Дмитрий Валентинович кивнул:

— Двадцать три. Какие кочаны были!

Махов покачал головой:

— Такую тяжесть за один раз не унести.

— Может, он с мешком да в несколько ходок?

— Вряд ли. Что же у него, перевалочный пункт здесь где-то? Схрон? Тайник? Нет, брат. Если бы вор несколько заходов сделал, кто-нибудь — не ты, так соседи, — обязательно проснулся бы, кто-нибудь что-нибудь да услышал. Но меня другой вопрос занимает…

— Какой?

— На кой черт кому-то сдалась твоя капуста?

— Так ведь «Атрия»! — воскликнул Дмитрий Валентинович.

— Так ведь незрелая! — в тон ему отозвался Махов.

— Что-то не пойму я тебя, Семеныч. К чему ты клонишь?

— А ты подумай.

Дмитрий Валентинович напрягся, но ни одной стоящей мысли в голову не приходило. Махов между тем усмотрел под яблоней скамейку, рванулся к ней, как паломник к святому источнику, и сел, закинув руки на деревянную спинку.

— Думай, Дима, думай. Порой это полезно. Тем более что все необходимое для вывода у тебя есть.

Дмитрий Валентинович еще раз напрягся, пытаясь заставить мозги работать в подзабытом — городском, не дачном — режиме. И снова ничего не получилось.

На лице его, видимо, столь явственно были написаны растерянность и отчаяние, что бывший опер смилостивился:

— Ну, будет. Не мучай извилины. И внемли! Капуста твоя как товар никому не нужна. Следовательно, у человека, оголившего ночью твои грядки, был какой-то другой мотив. Какой?

— Зависть, — осенило Дмитрия Валентиновича. — У него такой капусты нет, так пусть ни у кого не будет!

— Молодец, — похвалил Махов. — А так как человека этого никто не видел и не слышал, то…

— Это кто-то из соседей, — тихо сказал Дмитрий Валентинович. — Из ближних соседей. Потому и не слышали, что далеко ходить ему нужды не было. Так что же, кто-то из них врет?

— Конечно! — добродушно засмеялся сыщик. — И третье. Пустить в переработку незрелую капусту невозможно, в доме тоже не спрячешь — вдруг кто зайдет, как объяснишь? — а спрятать двадцать три кочана надо. Спрашивается, где?

Дмитрий Валентинович оторопело смотрел на Махова, потом пальцы его сжались в кулаки, он повернулся и решительно двинулся в сторону соседнего участка.

— Только без рук! — понеслось ему вдогонку.

Оказавшись на месте, Дмитрий Валентинович ухватился за черенок, зацепил вилами пласт спрессованной травы, поднатужился и отвалил в сторону. Изрезанные, изрубленные капустные листья устилали дно компостной ямы.

Федотова с криком вылетела из дома, но, увидев соседа, подавилась собственным воплем. С вилами наперевес тот пошел на нее. Федотова ойкнула, шмыгнула за дверь и загремела засовом.

— Помогите! Убивают! — рванулось из окон.

— Вилами делу не поможешь, — сказал подошедший Махов.

— Что же мне теперь, куда? — обернулся к нему Дмитрий Валентинович.

— Подавай заявление, а там — суд.

— Суд?

— А ты что хотел? Дело о кочерыжках. — Махов усмехнулся. — Ну, пойду, пожалуй. Я свою работу выполнил. Я все-таки сыщик, хоть и бывший, а не прокурор и не судья.

…Суд не состоялся. Потому что дело не было заведено. Все как-то само собой рассосалось. Слухи еще поползали по кооперативу сонными мухами, но потом и они улеглись.

— Может, и не было ничего, — лениво переговаривались дачники.

Вот только через месяц у гражданки Федотовой рухнул парник, а следующей ночью кто-то обтряс всю ее антоновку. Она бросилась к Махову, но того уже не было. Дачный сезон кончился.

На крутом повороте ярко-красный джип с тонированными стеклами ударился о низкое ограждение и перевернулся. Дальше начинался отвесный склон. И его, и землю внизу с дороги разглядеть было невозможно, лишь вдалеке виднелась полоска рельсов, по которым медленно ехал электровоз. Когда джип, ревя двигателем, перелетел через ограждения и достиг границы, где начиналось скрытое от глаз пространство, все вдруг застыло. Облака и солнце, склоны, кусты и деревья — весь ландшафт замер, будто на аляповато раскрашенной компьютерной картинке. Автомобиль повис, бесстыдно задрав колеса к небу. Прозвучало треньканье дверного звонка. Егор ударил по кнопке отключения и повернул кресло.

Дрянная игрушка! Он выкатился из комнаты в полутемный коридор. Текстуры машин хорошо прорисованы, как и ландшафт, но стоит выйти за незримые пределы, назначенные художниками и программистами, как начинаются всякие ошибки. Или компьютер зависает, или уж совсем какая-то ерунда таинственная — машина проваливается под землю и падает сквозь темно-коричневые слои, причем круглый спидометр в правом нижнем углу показывает бесконечное увеличение скорости, вплоть до сверхсветовой.

Подкатившись к входной двери, Егор посмотрел в глазок, специально сделанный очень низко, и увидел парня в зеленом комбинезоне и зеленой кепке. С большой коробкой в руках.

Егор открыл дверь и откатился в сторону, позволяя курьеру войти.

— Служба доставки «Русский Вирт»… — начал тот, дежурно улыбаясь, но Егор нетерпеливо перебил его:

— Да-да. Это ко мне, все правильно.

Оба ненадолго замолчали — и одновременно узнали друг друга.

— Клюшка?

— Атила, это ты?

Бывший одноклассник Егора Атилова замолчал, пялясь на инвалидное кресло. Лицо его из удивленного стало смущенным, потом он отвел взгляд.

— Ладно, чего встал? Входи, — произнес Егор грубее, чем хотел, и покатил обратно. В квартире стояла тишина, дядя и тетя, у которых Егор жил последние полтора года, улетели на выставку в Токио. Радио он давно не включал, телевизор тоже, даже в сеть уже несколько дней как не залазил.

Костя Клюшкин пошел за ним, разглядывая кресло на колесах, ободья которых Егор вращал обеими руками.