Читаем Искатель, 2001 №2 онлайн бесплатно

Работники уголовного розыска подчиняются начальнику и закону. Следователи подчиняются начальнику и закону. Судьи подчиняются закону и Богу, ибо окончательно решают судьбу человека. После уголовного дела, которое я расследовал и здесь описал, мне пришла облегчающая душу мысль: как хорошо, что я не судья, потому что не знаю, кого и за что надо бы здесь судить.

Возможно, эта история рассказана мною торопливо и как бы клочковато, но я использовал все: материалы уголовного дела, свою память, дневниковые заметки и магнитофонную запись.

Между жилым домом и проезжей частью тянулись заросли нетронутого кустарника — густого, переплетенного и, главное, царапающего. Узкая тропинка соединяла дом и проезжую часть; соединяла ровнехонькой, словно проведенной по линейке, утрамбованной лентой, потому что люди ходили здесь прямо, опасаясь колючек, похожих на коричневые иголки шприцев. И только у парадных стояли высокие тополя.

Молодой человек кого-то ждал и, видимо, нервничал. Он ходил по тропинке от дома до мостовой, не обращая внимания на кусты, которые его цепляли за куртку и шляпу. Он отдирал иглы и выходил на узкую панель, идущую вдоль проезжей части. И всматривался, не идет ли тот, кого он ждал.

Карий свет высоких фонарей делал асфальт похожим на хорошо укатанную глину. Постояв, парень глянул на часы, подошел к поребрику и поднял руку. Третья легковушка остановилась.

— Куда? — спросил водитель.

— Кавалерийская улица.

— Это же Осыпки, почти за городом.

— Мастер, заплачу, сколько скажешь.

— Ладно.

— Я не один, а с дамой.

— Это без разницы.

— Тут одно неудобство… Дама сильно выпила.

— Салон не испачкает?

— Ни в коем случае.

— Тогда веди ее, — сказал шофер с большой долей неуверенности.

Клиент понял эту неуверенность. Он достал купюру и протянул водителю. Тот взял, заметно успокоившись. Молодой человек глянул на часы и заспешил с такой скоростью, что в один из моментов его шляпа повисла на колючке; он рванул ее и почти бегом достиг дома. Но успел: фигура женщины приближалась к парадному, двигаясь вдоль дома. Она двоилась, троилась в клочковатой тени кустов — фонари с мостовой кривили пространство.

Очевидно, у молодого человека все было рассчитано до секунды и все измерено до метра. Он стоял на тропинке невидимо, как индеец в зарослях…

Когда женщина была в метрах пяти от своего парадного, парень достал из кармана бутылку и обильно полил приготовленную тряпку. Женщина открыла дверь и вошла…

Молодой человек выпрыгнул из засады, влетел в парадное и, одной рукой прижав женщину сзади к своей груди, второй вдавил мокрую тряпку ей в лицо, закрыв рот и нос. Женщина билась секунды. Ее ноги ослабели, и она повисла на его руках.

Не отнимая тряпку от рта, второй рукой он обхватил ее за талию, вывел на улицу и повел по тропинке к машине. В сущности, поволок — ее туфли скребли утоптанную землю…

— Нажралась, — заключил водитель.

— День рождения.

— Как насчет ковра?

— Я буду держать платок у ее рта.

Женщину втиснули на заднее сиденье и положили. Парень сел рядом, устроив ее голову себе на колени и не отпуская платка. Дорога была не близкой. Ехать что-то минут сорок.

— Женщинам пить нельзя, — изрек водитель.

— Почему? — вяло спросил пассажир.

— Они в пять раз быстрее становятся алкоголиками, чем мужчины.

— Не обязательно.

— И тут еще один репей: пьющий мужик женится на непьющей, а вот пьющая баба завсегда идет замуж тоже за пьющего.

Разговор увял. Мотор гудел с усыпляющей монотонностью. Женщина бормотала и охала. Шевелилась, словно хотела встать… Ее туфли постукивали об пол. Шумели встречные самосвалы…

В этом сплетении звуков прошмыгнул иной, посторонний. Лужи под колесами? Что-то в моторе? Дверца закрыта неплотно?

Водитель обернулся: парень в шляпе пытался подавить рыдания. Шофер едва сумел увернуться от встречной машины. И все-таки глянул еще раз на пассажира — тот плакал. Мокрые щеки в пробегавших огнях блескуче мерцали, и казалось, что тоже бегут вслед за огнями.

— Парень, брось, — сказал водитель, — можно вылечить. Наркоманов лечат, а уж алкоголиков…

Он не знал, чем еще успокоить. Пассажир не отозвался. Так молча и ехали. Город давно перешел в окраины. Вместо асфальта — проселочный суглинок.

— А мы тут не сядем? — забеспокоился водитель.

— Уже приехали.

Неказистый деревянный дом чернел, как громадная скирда сена. Он не имел острых углов и прямых линий — видимо, их съело время.

— Окна забиты, — рассмотрел водитель.

— С той стороны ставни.

— Тебе помочь?

— Спасибо, сам доведу.

Он сунул добавочные деньги. Водитель даже не пересчитал, словно ему хотелось поскорее уехать из этого места и от этого дома. Он даже не попрощался — мигнул задними красными огнями и поспешил к асфальту.

Молодой человек выбросил платок, взвалил женщину на плечо и понес. Но не к дому, а в сторону, в огород. То ли женщина была тяжелой, то ли мокрая листва мешала, но к колодцу он подошел с трудом. Видимо, чтобы передохнуть, посадил ее на бетонное кольцо; там, внизу блестела вода, закиданная палками и грязью.

Он откинул волосы с женского лба, поцеловал в закрытые глаза и, прошептав «прости, дорогая», швырнул ее в колодец головой вниз.

Выезд на место преступления всегда труден, а тут еще в какие-то Осыпки, почти за город. Дежурный ГУВД невнятно бросил: «Надо разобраться». Но с чем может разбираться следователь прокуратуры за городом, как не с трупом?

— Что за происшествие-то? — спросил Рябинин сидевшего рядом майора.

— Надо разобраться.

Машина уже выехала за город. Водитель матюгнулся: он нашел Осыпки, но никто не знал Кавалерийской улицы. Да и глина под колесами зачавкала угрожающе.

— В США нас подбросили бы на вертолете, — предположил Борис Леденцов.

— Там к полиции совсем другое отношение. В Англии оскорбление или покушение на полицейского приравнивается к покушению на жизнь королевы, — поддержал Рябинин.

— Какое там, к королеве… Мы ведь теперь не милиционеры, а официально зовемся ментами. Скоро будем мусорами.

— Боря, а вот Петр I писал, что полиция есть душа гражданства, всех добрых порядков и фундамент человеческой безопасности.

— Сергей Георгиевич, знаешь любимую песню современной интеллигенции?

— Наверное, песня Сольвейг? — улыбнулся Рябинин.

— «Мурка». Которая зашухарила всю нашу малину.

— Зато у американцев эти гангстеры в рот не пролезают, — вставил водитель.

— Какие гангстеры?

— То есть гамбургеры.

Мотор завыл панически: машина-таки завязла. Сержант-водитель бросал ее вперед, назад, вбок… Матюгался он вполголоса, но не на машину с дорогой, а материл американскую полицию, английскую королеву, гамбургеры и современную интеллигенцию. Видимо, последняя помогла: машина рванулась и выскочила на пригорок прямо к месту происшествия, в чем не было сомнения — толпилось человек десять.

Деревянный дом так накренился, что казалось, вот-вот шагнет по огороду, заросшему до состояния целины. От забора остались лишь редкие столбики. И дом, и участок ждали своего естественного конца — наступления городского жилмассива.

В зарослях полыни белело бетонное кольцо колодца. И стояли люди: сотрудники местного РУВД, соседи, машина «Скорой помощи» и врачи. Они и удивили Рябинина: значит, не труп?

— Пока жива, — подтвердил врач.

Женщина лежала на пластиковой подстилке. Видимо, без сознания: глаза закрыты, окровавленная голова откинута, словно она хотела глянуть вбок, за колодец.

— Повезли, — приказал доктор.

— Как она? — спросил Рябинин.

— Надеюсь на реанимацию.

Для разговора времени не оставалось — врачи спешили. И сейчас Рябинина больше интересовала фактическая сторона дела. Участковый протянул паспорт — был в кармане у потерпевшей.

Уже легче, когда личность потерпевшей установлена. Но участковый к этой легкости добавил:

— Свидетельница есть, живет вон в том доме…

Старушка согласно кивнула. Ее дом, такой же скособоченный, стоял чуть подальше. Она объяснила:

— В окошко видела.

— Что?

— Подъехала легковушка, парень вынес на плече женщину, дошел до колодца и бухнул ее головой вниз.

— В колодец? — не поверил следователь.

— Ага, только ноги болтнулись.

— Кто ее бросил, какая машина?.. — занервничал майор.

— Родимый, сумрачно было, ничего не разглядела.

Капитан местного РУВД успокоил:

— Машину нашли, да и преступника взяли.

— Кто он? — заинтересовался Рябинин.

— Говорит, бывший муж.

Эксперт сделал фотографии колодца и прилегающей местности. Рябинин составил краткий, без трупа, протокол осмотра и переписал свидетелей — даже мужиков, доставших женщину из воды.

— Сергей Георгиевич, куда везти задержанного? — спросил капитан.

— В ваш изолятор, ведь убийца. Я тоже туда.

Но туда, к задержанному, следователь попал только через двое суток: прямо от колодца его вызвали на новое происшествие — бандитскую разборку, где трупы лежали веером.

Колодезный убийца, парень лет тридцати, удивил лицом без единой кровиночки, словно его облили белилами. Переживал ли сильно или истомился в камере? Иногда он вздрагивал, отчего шляпа постоянно сползала на ухо. Следователь раскрыл его паспорт:

— Итак, Владимир Лучкин, рассказывайте, зачем вы хотели убить женщину?

— Она жива?

— Пока жива.

Рябинину показалось, что лицо парня порозовело от некоторого облегчения. Он даже спросил:

— Гражданин следователь, а какое у меня преступление?

— Покушение на убийство с особой жестокостью.

— Следователь, вы ошибаетесь.

— В чем?

— Я не убивал ее.

— Лучкин, есть свидетели, как вы бросили ее в колодец два дня назад…

— Нет, не два дня назад, а гораздо-гораздо раньше.

Рябинин насторожился: не псих ли? Тогда предстояла морока с психиатрической экспертизой.

— Лучкин, я не понимаю…

— У вас хватит терпения выслушать?

— У меня работа такая — слушать, — усмехнулся следователь.

Познакомился я с Наташей на чьей-то свадьбе. Она была среди приглашенных. Танцевала, плясала, пела — русые длинные волосы, казалось, пеленали весь банкетный зал. А кто не любит веселых людей? Я тогда только что окончил институт, и общественное мнение безмолвно довлело — жениться бы надо. В смысле, мне бы такую. А она светловолосая, скорая, веселая, да еще с прелестным русским именем Наташа. Не буду тянуть время — ровно через два месяца состоялась точно такая же свадьба, где женихом был я, а невеста… Пела, танцевала, плясала…

Проблем у нас не было, кроме жилищной. Но молодость для того и дана, чтобы эти проблемы щелкать, как орешки. Мы сняли в пригороде отдельный домик с выломанным садом, затоптанным огородом и порушенным колодцем. За водой я ходил на артезианский источник.

И зажили. Я тогда поступил в аспирантуру, на работу мне не ходить, а Наташа трудилась в ателье. Каждое утро я сажал ее на автобус и каждый вечер встречал. Короче, мы были счастливы.

На что я обратил внимание? Нет, это слишком сильно сказано… Не внимание обратил, а отметил на задворках своего сознания: Наташа не пела, не плясала и вообще оказалась не веселой. Даже с некоторой угрюминкой. Выходила несуразица.

Впрочем, догадка… Да какая там догадка, когда зеркальная очевидность: некоторые социальные различия давали о себе знать. У меня высшее образование, она — закройщица ателье. Трижды чихнуть! Мир одемократился до неузнаваемости. Американский миллионер женится на секретарше, главный инженер женится на уборщице, генерал женится на радистке… Любовь сильнее всех социальных различий.

Но боже упаси Наталье заметить какую-то тень моего превосходства. Да нет превосходства — у влюбленных его не бывает.

Осенью темнеет рано. Я сидел над диссертационной главой. Наталья примостилась сбоку на диване, разгадывая кроссворд. В ту осень почему-то модно стало разгадывать кроссворды: у телевизора, в транспорте, на кухне… Я удивлялся: читают мало, где же берут отгадки?

— Володя, как правильно звали героя из «Войны и мира»: Безглазое, Безухов или Безносов?

— Наташ, тебе со мной скучно?

— Не болтай!

— Ты как-то все помалкиваешь…

— Мы ни к кому не ходим, и к нам никто не ходит.

Моя ошибка была исправлена. Мы зашастали по гостям, но чаще они заглядывали к нам, что естественно: побывать у нас — что выехать за город. Собирать стол Наташу не тяготило, да и делали все простенько: салаты, колбаска да вино.

И моя душа радовалась, когда я видел опять поющую и танцующую Наташу.

Диссертацию я писал по социологии, которая близка психологии. Поэтому человеческие отношения меня интересовали как таковые. Тем более психология родной жены. А я не все в ней понимал.

Молодая женщина любит гостей — это естественно. Но вот зашел нас проведать хозяин дома, вернее, проведать свой дом. Угостили его обедом, выпили по паре рюмок. Этому хозяину за шестьдесят, нос в черных пупырышках, из ушей метелочки волос, говорить с ним не о чем, кроме как о деньгах… А Наташка радуется: порозовела и уже что-то напевает под нос.

Не любит меня?

Через неделю эпизод на эту же тему. В субботу ездил в библиотеку, вернулся, а Наташка весела и благодушна. Вроде бы белье гладит — не гладит, а порхает с утюгом. Одна, никаких гостей. Впрочем, на кухне ели-пили.

— Кто был?

— А, мама.

Психологическая загадка усложнилась. С матерью она жила так себе, без вражды и без любви. А тут, вижу, распирает ее радость. Может быть, мамаша принесла какую-нибудь благую весть? Например, нам дают квартиру. Начинаю осторожно:

— Что мама говорила?

— Как всегда, про повышение цен и свой диабет.

— Надеюсь, ты ее накормила?

— А как же. Мама и сама тортик принесла с бутылкой вина.

— Она же не пьет…

— В гости положено прихватывать, и она думала, что ты дома.

Я прошел на кухню: из торта был вырезан треугольный сектор, как из апельсина выломана долька. В бутылке отсутствовала даже та капля, по которой можно было бы определить цвет вина.

Я, как будущий ученый, приучал себя опираться на факты. Была теща, пустая бутылка… На подозрениях теории не строятся — только на фактах.