Читаем Интроверт в Марвел11 онлайн бесплатно
Впервые за долгие годы она почувствовала нечто похожее на страх. Не перед ним — перед тем, что они собирались с ним сделать.
---
А в своей камере, за много этажей над бетонным полом, Кинетик спал без снов, не подозревая о том, что его судьба была только что решена за закрытыми дверями кабинета, куда не проникал свет. Его сила дремала внутри, копилась, ждала. И когда придёт время, она проснётся. И тогда стены этого места падут.
Но до этого момента оставалось ещё несколько дней. Дней, полных боли, открытий и первых, робких попыток понять, в каком мире он оказался. Мире, который был так похож на его собственный — и так бесконечно, неуловимо чужд.
Глава 2. Серые будни
Пробуждение было резким, словно удар током. Никакого плавного перехода от сна к бодрствованию — просто в один момент он был в темноте, а в следующий уже сидел на своём бетонном ложе, тяжело дыша и озираясь по сторонам. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь, а по телу разливался липкий, холодный пот.
Опять это. Опять кошмар. Или не кошмар — он не мог вспомнить, что ему снилось. Только ощущение падения, бесконечного падения в бездну, где нет ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства. Только пустота, пожирающая всё: память, личность, имя.
Он провёл рукой по лицу, стирая испарину. Пальцы дрожали. С момента его пробуждения в этой серой камере прошло уже... сколько? Он потерял счёт дням. Здесь не было окон, не было часов, не было никакого способа отличить день от ночи. Только ровный, безжалостный свет ламп дневного освещения, который никогда не гас. Только периодические визиты доктора Марлоу и её ассистенток. Только подносы с безвкусной едой, которые появлялись с регулярностью метронома — или так ему казалось? Он не мог быть уверен.
Время в этом месте превратилось в вязкую, аморфную субстанцию, которая то растягивалась до бесконечности, то сжималась в тугую пружину. Иногда ему казалось, что он здесь уже целую вечность. Иногда — что всего несколько часов. Его внутренние часы были сломаны, разбиты вдребезги вместе с памятью, и он полностью зависел от внешних сигналов, чтобы хоть как-то ориентироваться в происходящем.
Он встал — медленно, осторожно, потому что тело всё ещё болело, хотя уже меньше, чем в первый день. Мышцы понемногу восстанавливались, возвращали тонус. Он начал делать простые упражнения — отжимания, приседания, растяжку, — чтобы вернуть себе хоть какую-то физическую форму. Марлоу, наблюдавшая за ним через камеры, никак это не комментировала. Возможно, считала это хорошим знаком — объект восстанавливается, объект проявляет волю к жизни.
Она ошибалась. Он не проявлял волю к жизни. Он готовился к побегу.
После того первого эксперимента со стаканом он практиковался каждый раз, когда оставался один. Сначала — только по ночам, если здесь вообще была ночь, когда голоса в коридорах стихали и шаги охранниц становились реже. Затем — при любой возможности, урывками, между визитами, пряча свои занятия от всевидящего красного ока камеры.
Это было трудно. Гораздо труднее, чем он предполагал. Телекинез, эта странная, текучая сила, пульсирующая в глубине его существа, требовала концентрации, которую было почти невозможно поддерживать в его состоянии. Каждое усилие отзывалось головной болью, иногда такой сильной, что перед глазами плыли тёмные круги. После особенно интенсивных попыток у него шла кровь из носа — тонкая, алая струйка, которую приходилось спешно стирать рукавом больничной рубашки, чтобы Марлоу ничего не заметила.
Но он прогрессировал. Медленно, с трудом, но прогрессировал.
Теперь он мог поднять уже не только стакан, но и поднос с едой — правда, всего на несколько сантиметров и лишь на пару секунд. Этого было недостаточно, чтобы сбежать, но достаточно, чтобы поверить: эта сила реальна, она работает, и он может научиться ею управлять. Оставалось только гадать, сколько времени у него есть до того, как «Роксон» решит перейти к следующей фазе своих исследований.
Он не питал иллюзий насчёт их намерений. Доктор Марлоу могла сколько угодно говорить о «карантине», «общественной безопасности» и «помощи в восстановлении памяти». Он не верил ни единому её слову. Слишком много было несостыковок. Слишком много скрытой угрозы в каждом её жесте, в каждой обмолвке.
Их интересовала только его сила. Его «феномен». А он сам был расходным материалом.
Дверь камеры с лязгом открылась — на этот раз без предупреждения. Он вздрогнул, но быстро взял себя в руки и принял нейтральное, расслабленное положение, сидя на полу и глядя на вошедших с выражением усталой покорности. Эту маску он тоже тренировал — маску сломленного, потерявшего волю человека, который уже не пытается сопротивляться. Это было его единственное оружие, кроме телекинеза, и он намеревался использовать его по полной.
