Читаем Графъ онлайн бесплатно

Глава 1

Я знаю - ты меня читаешь...

(За несколько часов до…)

Сон мигнул и исчез, уничтоженный агрессивной трелью будильника.

И Глеб сразу и не без удовольствия сообразил, что не для него техника трубила «подъем». Уже лет десять он не просыпался по требованию. Будучи свободным от рабской повинности вставать по звонку, он искренне считал, что утро наступает с позволения его сиятельства.

Он потерся щетиной о шёлковую подушку, пошевелил челюстью, вспоминая, с кем конкретно вчера заснул. Кого из девочек взял покататься на графике.

У Мурки не был. Значит, Кристинка.

Рука потянулась влево, туда, где солнце чертило границы нового дня. Сил разодрать чугунные веки не хватило, но и тактильно было понятно что под его ладонью женская грудь. Настоящая троечка. Горячая, мягкая. Девушка зашевелилась. Издала высокий вибрирующий стон, выгнулась. Потянулась и начала сползать с чёрной простыни.

- Ты куда? - Глеб два раза чавкнул. Сушняк. Вчерашний виски сегодня склеил все сосуды выше пояса. Засевшее в голове сверло настырно напоминало, что возраст уже не сочетает алкоголь, табак, секс и физические упражнения. Что-то одно надо исключить. А лучше - два.

- Мне ж на работу, - белокурая любовница зашуршала тряпками, затрещала искрами статики. - У меня съемки сегодня.

Съёмки. Работа. Любовница.

Глеб попробовал беззвучно покатать на языке последнее слово. Не получилось - слово больно квадратное, не катается. Открыл один глаз, напряг зрительный нерв, сосредоточился, провожая силуэт высокой, стройной блондинки в ванную. Зефир. Сладкий-сладкий. Розовый нюд. Идеальная гладкая кожа, ни волосинки на лобке или на жопе. Ни трещинки, ни изъяна, ни полоски родного цвета на загорелом теле. Симметричная до рези в глазах. Выбелена в стратегических местах. В пупке брюлик. На ногтях стекляшки. Вокруг правой щиколотки вытатуированный терновый обруч будто бы намекает, как тяжело носить на тонкой женской шейке литеру «К» из золота с тринадцатью изумрудами.

Которую он подогнал ей неделю назад, кстати.

Да, Кристина была отредактирована пластикой и процедурами согласно актуальным трендам. И Граф бы не выделил ее среди других таких же произведений скальпеля и шприца на целых два месяца, если бы она не знала, что Сервантес - это не предмет мебели и что между фразеологизмом и идиомой, на самом деле, разницы нет. И ее глаза - почти чёрные, в которых иногда пробегала какая-то осознанная мысль.

- Какая съёмка, дуй сюда, - Глеб перевернулся с живота на спину. Продемонстрировал подружке свою готовность вклиниться в ее планы по самые яйца.

- Глееееб, - протянула Кристина плаксиво, пряча за спиной телефон, - я опаздываю. Мне сегодня ещё на маникюр и в солярий надо успеть, у меня запись.

Она шмыгнула через порог ванной комнаты и закрылась там. Зашумела вода. Это надолго. Ровно одна сигарета, не спеша. Глеб нашарил на тумбочке пачку и пепельницу с зажигалкой. Закурил.

С Кристиной Ардовой - журналисткой какого-то пафосного областного глянца Глеб познакомился на какой-то авторитетной сходке в каком-то то ли ресторане, то ли клубе, принадлежавшем одному паганелю*. Глеб был уверен, что уже видел ее и не раз. Она же старательно делала вид, что он ошибается. Кокетничала, смущённо опускала густые ресницы, намекала на приватное интервью и прямо с мероприятия они отправились в лучшую гостиницу города для более тесного общения.

Разок пообщались в миссионерской позе, разок сзади и сверху. Глеб думал, что на этом интервью можно считать состоявшимся. Потом встретились опять. И снова, будто случайно.

Девчуля оказалась достаточно инициативной. Брала в умелые ручки источник благ и высасывала их из него профессионально, ответственно, но, что называется, без души, механически. Как будто выполняла должностные обязанности на нелюбимой, но высокооплачиваемой работе.

Тем не менее, Глеба все устраивало в условиях их негласной коммерческой сделки. В том плане, что график функции стоял на Кристину колом, но выше брючного ремня мысли о ней не поднимались. Проснуться с ней в одной постели хотелось единожды. Все последующие такие пробуждения следовали за редкими вечерами, которые больше нечем и некем было заполнить.

Экзистенциальный кризис - фатум сытых. Когда ты бегаешь в дырявой обуви по серой мартовской слякоти с разъедающей ямой в желудке тебе не до гамлетовских колебаний. Ты лезешь в карманы к зазевавшимся фраерам, чтобы у тебя и у твоих пацанов сегодня были сигареты, хлеб, колбаса и конфеты. Барбариски. Вкусные и надолго хватает, потому что можно растягивать удовольствие, смаковать. Про одиночество голодной шпане думать было некогда.

Философские вопросы бытия и поиска смысла накрывают именно тогда, когда у тебя есть всё. Кроме свободы совести. И чем больше у тебя денег, тем меньше у тебя этой свободы и совести. В этой стране, по крайней мере.

Поэтому ты отпугиваешь тоску по босому беспризорнику коллекцией швейцарских часов. Гулом моторов премиум-класса глушишь ее стенания. За бронированными стёклами прячешься от скелетов прошлого. С нелюбимыми женщинами имитируешь отношения, со шлюхами - удовольствие.

А вкус барбариски надежно забыт. Вытеснен дорогим алкоголем.

Сигарета истлела до фильтра. Кристина вышла из ванной, обёрнутая в белоснежный махровый рулон, но уже умело подкрашенная, причёсанная, источая сладко-пряный аромат какого-то бренда.

- Глееееб, - подплыла к краю кровати, кокетливо закусив ноготок. - Ты не забыл?

- О чем? - он вкрутил пенёк сигареты в пепельницу и отставил ее на тумбу. Забрал из тонких пальцев телефон, отбросил подальше. Ухватил за угол полотенца, дёрнул на себя.

- Ну, Глеееб, - протянула Кристина снова, упёрлась ладошками в его грудь и выпятила смешно нижнюю губу. - Меньше, чем через месяц приём у Купчина. Я платье отложила и сумочку от Ботеги…

Акцент на последнем слове должен был добавить весу всей фразе - оно там было ключевым. Глеб догадался, что это намёк на какое-то дорогостоящее обещание, которое он дал и сразу же забыл.

- Сколько? - универсальный вопрос.

- Платье две и сумка пять семьсот… - прожурчала Крис сиропом и зарумянилась.

Глеб непроизвольно провёл языком по слизистой за нижней губой, проверяя не торчит ли из неё гарпун. Пока нет. Но неприятный горький осадочек ядовито жёг в зобу, необъяснимо разливаясь кислотой в груди и желудке.

- Сумка из гавиала, что ли? - хмыкнул Глеб, расплетая махровый узел над девичьей грудью.

Полотенце соскользнуло, обнажив медовый атлас выхоленной кожи блондинки. Пальцы по-хозяйски потянулись к набухшим после душа розовым соскам суки, сжали, вдавили в плоть, заставляя их съёжиться.

Он и сам не понял, зачем задал этот мещанский вопрос. У бывших детдомовских жадность отсутствует, как удаленный аппендикс. Она иссекалась суровыми законами коллектива отверженных жизнью детей, в котором все было общее и всем поровну. Преследовалась и порицалась как самый лютый зашквар в колонии. Резекция часто производилась «на живую», иногда очень болезненно с травмами и шрамами, но научила контролировать, грамотно распределять активы, считать и сводить дебет с кредитом. Но при этом, не жмотясь, не крысятничая.

На женщин Глеб, однако, не скупился. Был искренне щедр. Просто не любил, когда его так откровенно разводили на копье.

- Она плетёная… из кожи… - просипела Кристина из-под сжавшей ее шею ладони.

- Шнурова?

- Ну, Глеееб…

Опрокинутая на лопатки Кристина хлопала щетками ресниц и капризно дула пухлый ротик.

- У тебя есть мечта, Ардова? - спросил Глеб, устраивая таз между распахнутыми бёдрами.

- Ну, Глеб, - замурлыкала звезда местных тусовок, - я же говорила тебе, хочу на Мальдивы. Уже все девчонки там были. Я - ещё нет.

- Это твоя мечта?

- Пока да. Давай съездим? На недельку хотя… бы…

Последний звук она выдохнула ему в пах, к которому он подтолкнул белокурую голову и не без некоторого усилия, впрочем.

- Целую неделю? У меня нет столько! - намотал волосы на кулак и натянул ее рот на себя глубоко, резко. Досчитал до пяти, отпустил.

- Ну, - вынырнула краля, глотая воздух и слюни, - дней на пять… три…

- Так ты лети сама, - он усилил давление на макушку.

- А ты? - сопротивлялась Кристина.

- А я оплачу.

- Правда? - в чёрных кварцах блеснула легкая заинтересованность процессом.

- Ну, да… - Глеб сразу оценил бонусы выгодного сотрудничества, почувствовал профессиональный подход, кровь по стояку пошла усиленным напором. - Фотки сделаешь и обратно, - добавил он, глядя, как течёт свежая тушь по щекам Кристины. - Тебе ж надо подружкам отчитаться.

«И цену на рекламу в Инстаграм поднять».

Девушка попробовала изобразить энтузиазм - получилась дешёвая порнуха. За столько лет в сфере так и не научилась владеть мимикой.

- Ты - золото, Граф, - обрадовалась она сразу, как только ей снова стали доступны эмоции и речь.

- Да, - согласился он, - тогда поворачивайся к Мальдивам передом, ко мне задом.

- Глеб, у меня маникюр в двенадцать, - глухо донеслось из комка чёрного шелка. - Я опаздываю.

- Ничего, подождёт твой маникюр…

Выдоив из него ровно семь тысяч семьсот зелени на карту, Кристина унеслась на такси в ногтевой сервис. Оставила впопыхах какой-то карандаш в ванной, на раковине - волосы и какое-то мутное, как кисель, посткоитальное послевкусие в организме. Надо было уже давно отказаться от подписки на это издание. Ничего интересного - псевдо-гламурное чтиво провинциального толка с претензией на столичный уровень.

Он даже не пошёл ее провожать. Предпочёл горячий душ холодным поцелуям.

В яйцах пусто. В чувствах, как в морге - холодно и мёртво. Всё правильно. Всё по плану. Никаких привязанностей.

Холодильник в квартире на Сахарова забит доверху, а пожрать, как всегда, нечего. К мгновенному употреблению готов был только йогурт Данон вишневый. Граф выпил эспрессо, выплюнутый бездушной кофемашиной. Забросил чашку в посудомойку, переоделся в дежурные рубашку и брюки. Остальное сделает приходящая домработница.

На часах было около полудня, когда он вышел из подъезда в пыльный август и хлебнув душного отечества, нырнул в прохладу кожаного нутра Мерседеса.

До ежемесячной «мэрии» чуть больше десяти часов. Сегодня вечером свеженазначенный очередной глава Сибирского мегаполиса проходит инициацию. Девочки, мясо, Чивас и Реми Мартин, приятные декорации для покера размягчают лобные доли, снижают сопротивляемость внешнему управлению. Уже после первой такой «мэрии», максимум - второй, клиент готов к употреблению, как вишневый данон. Глеб отправил управляющему персоналу «Контракта» новый пароль и устало откинулся на спинку сидения.

«Месяц рожу полощет в луже, с неба светит лиловый сатин. Я стою никому не нужен, одинокий и пьяный, один».

*паганель - мент на графьем сленге

Глава 2

«Графин, графин! ГрафИн!» - этот визг будет стоять у него в ушах до конца его дней. И не нужно заниматься дайвингом в психологию, чтобы измерить глубину детской травмы. Просто в интернате, где он вырос, без погонялова, никак. Нет его - нет тебя. А это, считай - всё: по жизни ты никто, если изначально отстаивать нечего. Имя - как честь. Фамилия - как фундамент личности, кто бы что ни говорил. Кличка определяет твою позицию в отношениях с окружающим миром. Либо ты его. Либо он тебя.

Вроде и прозвище прицепилось к нему не самое обидное. Ну, подумаешь, графИн. Вот у него друг - Миша-Копилка. И звали его так с детства за шрам на макушке, вокруг которого отказались расти волосы. А тут всего лишь графин.

Да, но когда у тебя такая звучная фамилия, как ГрАфин, кроме которой гордиться больше нечем, это становится унижающим достоинство обзывательством, а не кличкой. Сначала безударное неуважение по отношению к благородной «А» раздражало, как крошки в постели. Неприятно, но жить можно, если научиться не замечать. Но, видимо, голодные девяностые совпали с буйством половых гормонов и эта фонетическая провокация превратилась в причину почти всех конфликтов Глеба с окружающим его миром и могла стоить кому-то выбитой челюсти или сломанного носа. ГрАфин настаивал! Нет, он требовал! Чтобы фамилия его звучала так, как ей положено по происхождению. За что и схлопотал первую свою «хулиганку».

В кровь сбитые кулаки и вечно поджатые ягодицы. Голодные спазмы и «карцер» - так в интернате называли кладовку с половыми тряпками и хлоркой, в которую изолировались особо одаренные воспитанники на сутки.

Потом была «малолетка». В пятнадцать, с такой же беспризорной интернатской шпаной ГрафИн убегал стричь кошельки в автобусах. На том и реальный срок заработал. Исправительное учреждение мало чем отличалось от образовательного по условиям содержания. Решетки на окнах и там и там, кормят одинаково несъедобно. Посидев тогда с несовершеннолетними отщепенцами общества на тухлой перловке почти два года, Глеб поставил перед собой цель отсечь все лишнее и стать Графом. Доказать себе и всем остальным, что для этого вовсе необязательно быть дворянином по праву рождения.

Долгими часами в кромешных «карцерах» он постоянно видел перед распахнутыми в темноту глазами проем двери. На фоне ночного ненастья, охваченного яркими охапками молний силуэт - высокий, крупный мужик в плаще и цилиндре, как у нарисованного Пушкина в учебнике по литературе. И сквозь гром до него доносилось твёрдое, уверенное:

- Граф. Просто Граф, господа.

И всё замирало. И сам Глеб перед этой галлюцинацией - тоже. Но тогда, вместе с видениями, пришла к нему уверенность, что вот он так же будет входить в любые двери.

Все успешные делятся на два типа. Одни с нуля организовывают дело, которое потом их кормит красной и чёрной икрой. Другие - предпочитают покупать уже сколоченный кем-то прибыльный бизнес и развивать. Глеб был из тех, кто на вопрос «что появилось раньше: деньги или кошелёк», знал точный ответ - деньги. Без них зачем его носить в кармане кашемирового пальто? Графин сыграл в рулетку со 158 статьей УКРФ поздней осенью девяносто шестого, когда устал и замёрз мыкаться по рыночным притонам и удачно ущипнул зелени. С украденным вошёл в покерный банк и у барыги одного выиграл газетный киоск. А по тем временам это была золотая жила.

Общественно-политический строй в государстве сменился - отличный повод для беспредела во всех сферах. Информационный занавес рухнул СпидИнфо другие СМИ того времени и формата разлетались, как горячие пирожки. Пирожки эти были с душком сильным, но пипл хавал продукт пропаганды западных ценностей. И чем активнее он хавал, тем регулярнее Глеб питался пищей плотской. Жил первое время там же - в киоске. Через пару месяцев снял комнату у деда-инвалида, потом однушку в самом вонючем районе прямо под заводскими трубами.

А он хотел в палаты каменны.

Завёл знакомства с местными барыгами. Начал в газетном киоске приторговывать всяким, хлынувшим из-за границы ширпотребом. Киоск начал называться коммерческим. Но свои знали, что это пункт обмена валюты. В основном, между рекетом и его клиентами.