Читаем Эскапизм онлайн бесплатно

Здравствуй, человек, который решил взглянуть на нижесходящий поток этих букв. Я не знаю, как и с чего начать. Хотел сперва написать десяток отдельных рассказов, но потом передумал и решил скомбинировать их, и пусть они плавно (по крайней мере, для меня) переходят один в другой. Каждое наименование нового рассказа я буду выделять жирным шрифтом.

У меня сейчас минутка самоэкзорсизма — я сижу на стуле и мне нельзя пить. Пот стекает по тощим рукам, голова трясется, и все вокруг кажется темнее обычного. Я пил утром и поэтому вечером мне нельзя… Если я буду пить вечером — так недалеко и до калоприемника и выпускания через трубку скопившейся в животе жидкости. Таким образом, во время написания этих строк живущие во мне демоны моей алкожажды изгоняются и, скрежеща, перепрыгивают на монитор, сливаясь с чернотой букв. Извечное облегчение: если нельзя пить — пиши о том, что ты (прекрасный и очищенный от обязательств перед любящими) пьешь как будто бы взбесился и, возможно, завтрашнего рассвета тебе уже не видать.

Мы вчера разговаривали с матерью; она спросила меня, почему мне нужно поглощать огромное количество грязных мерзостей (в литературе, например), и я ответил:

Потому что у добра и уюта есть предел, а у мерзостей и хаоса его нет. Невозможно написать книгу, где доброта и какие–либо приятные вещи будут возрастать с каждой страницей. Рано или поздно это перерастет в слащавую пародию и ты поймешь: доброта здесь больше не живет. Она переродилась в сахар, и с минуты на минуту на нее сядут мухи. А если ты пишешь книгу о зле, извращениях, грязи ненависти и страхе — тут, если ты не трус, не будет тормозов. На любую гадость всегда найдется еще более крупногабаритная гадость, которая заставит твое мерцающее сердце заколотиться быстрее. Зло бездонно, а у доброты есть (хотя и глубокое) дно. Насколько оно глубокое — затрудняюсь ответить.

Однако, успокаивает то, что через какое–то время я все–таки стану богатым питательными веществами торфом и полезным удобрением, и вся эта театральная суета захлопнется как крышка унитаза. Все смоется, пойдет по трубам — и тогда уже все: Я смеюсь, а вы продолжаете делать умеренное добро и беспредельные пакости. А мне больше ничего делать не надо. И еще (тайное желание) хотелось бы, чтобы после меня сразу произошел всемирный потоп библейских или хотя бы полубиблейских масштабов.

А сейчас, сидя на своем стуле и биологически живой — я хочу пить до смерти!

Меня останавливают любящие меня люди, и я не умираю. Я лечусь и пытаюсь быть более–менее трезвым. Но каждую минуту хочется, чтобы было так: я просыпаюсь утром в холодном поту и вдруг двери моей комнаты распахиваются, раздается щебетание невиданных птиц, в комнату врываются мои родители и мои доктора и еще какие–то неизвестные, но веселые люди, они подходят/подлетают ко мне и радостно, кричат брызгая мне на пододеяльник слюной:

«Сева! Теперь тебе можно пить до смерти. Мы узнали: это полезно. Ученые в атомных лабораториях на берегу ртутных рек долго рассчитывали, примеряли все «за» и «против» и решили, что тебе это можно! Пей, Сева, до смерти!

Это СОВСЕМ НЕ СТРАШНО

Я кричу: «Правда???» Вскакиваю с кровати и начинаю приготовления. А они испаряются, но не материально, а духовно, потому что с этого момента мне нужен покой и я отключаю на своих глазах способность кого–либо видеть.

Еду в магазин. Чтобы умереть на дому от пьянства, нужно потратить много денег. Нужно основательно подготовиться. Раньше, когда я вел машину, я часто думал, что хорошо бы кого–нибудь ради интереса задавить (ночью) и несколько раз переехать, и пусть во тьме бешено мелькают алые от крови шины, но я, разумеется, никого никогда не давил, потому что всегда оставался нерешительным трусишкой со злобными, никогда не осуществляющимися намерениями. Ну…этот геморрой всегда будет кровить, так что наплевать, а сейчас давить никого уже и так нет смысла.

Когда тебе не разрешают пить — твой алкоголизм начинает делать особенно подлые вещи с твоим огорченным сознанием. Подлости периодически проявляются, как ураганная сыпь. Просто диву даешься на свою мерзость. Например, думаешь: «Вот… нельзя мне сегодня напиться, но если бы вдруг внезапно умер (вставьте любимого родственника или друга), то создалась бы ужасная суматоха и у меня был бы повод хорошенько дернуть». Такие мысли медленно убивают. Обезноживают. Начинаешь бояться жизни и того, что может приключиться дальше. Одеваешься, едешь в магазин, чтобы купить много–много вина и наконец–то умереть от него дома. Да и, к слову: окружающая среда и люди вокруг тебя тоже не особо подстегивают к жизни. Скорее к смерти. Они смогли, а я нет. Наказать никого не в состоянии (причмокивающий каннибализм, кипяток на голову, лезвие вдоль уретры) и поэтому смываюсь.

Размеры моей страны и небольшая численность ее населения позволяют мне часто находиться вне людей, ну, допустим гулять по болотистым полям возле гор так, чтобы в пятикилометровом радиусе не было ни души, но (о, зажравшийся иммигрант!) мне это не помогает. Люди все равно остаются у тебя в голове и их не выдует никакой ветер со снежных вершин.

Что мне в первую очередь надо купить в магазине? Опилок. Много опилок. Когда я буду умирать в свое девственной комнатке — я не буду ходить в туалет. Точнее я буду ходить в туалет, но в стенном шкафу на гору хорошо абсорбирующих жидкости опилок. И блевать тоже буду там. Видите, как я решил вас напугать? Хватитесь — а меня уже и нету! Я из комнаты не выхожу.

Так. С туалетом решено. Теперь с питанием. Я никогда не любил еду, а теперь она мне вообще не нужна, но все–таки я куплю десять пачек сухариков, чтобы заедать ими выпивку и не пугать преждевременно остолбеневший организм.

Питьевая вода… Можно купить на всякий случай несколько больших бутылок.

Сигареты? Обязательно! Закуривать я собираюсь постоянно и к тому же такое частое закуривание может немножко приблизить кончину.

Отступление: я не собираюсь умирать в плохом настроении, как можно было бы подумать. О, нет! Я точно знаю, что мне будет в первый раз в жизни легко и весело на душе. Я наконец воспарю. Я понимаю, что это нытье действует на нервы. Желание постоянного внимания и недостаток порок ремнем в детстве — вот все мои беды. Но скоро я перестану жаловаться. И даже не «cкоро», а именно сейчас, когда я переступлю заветные врата ликерного магазина.

Что я куплю, чтобы себя угробить? И вообще: в какой срок я себя уничтожу, сидючи в комнате, слушая музыку и распивая винные напитки без устали? Две недели? Здоровье очень слабое. Наверное, две. А может быть, два дня. А если передозировка? Два часа?

В любом случае, я куплю: три бутылки водки, три бутылки виски, одну бутылку рома (деньги рассчитаны), три больших бутыля шерри, нет — четыре! И сорок восемь банок пива. И еще можно пристегнуть сидр: три двухлитровые бутылки. Вина не надо. Все только самое дешевое. Ну, можно бутылку бакарди.

Да… на две недели тут не хватит, так что лучше бы уложиться в три дня. И… чуть не забыл: на всякий лихой случай будет куплена еще одна крупная бутылка водки, которая будет как капсула с ядом в пломбе у шпиона. Если я не смогу умереть от всего того, что я купил — я приму сильное противорвотное лекарство, которое дают несчастным людям перенесшим операцию на желудке (у меня есть такое), выпью эту бутылку залпом, запью десятком снотворных и лягу лицом вниз между двух подушек так, чтобы воздуха хватало только если я буду сильно вдыхать (то есть только тогда, когда я буду еще бодрствовать). Если меня и это не прикончит, я выскочу на улицу голым, закричу что–нибудь великое, лизну лицо прохожего своим сухим, горячим языком, подниму ногу, как гончая и прысну на него темной мочой, но потом припадок пройдет, я сойду с ума (или поумнею?) и полностью перестроюсь: заведу семью, начну зарабатывать немыслимые теперь деньги, стану унижать подчиненных и лобызать задние ворота вышестоящих, буду на цыпочках изменять жене и сердито горевать по поводу детей, буду ебать и сосать и копить и подкапливать и подмахивать и опасливо подумывать о коттедже на берегу залива и вообще — забуду все, что было на свете до моего пробуждения на неубившей меня подушке. Короче, я стану гнидой, которая хочет доползти до головы, но вынуждена оставаться подмышками. Средний человек.

Но надеюсь — этого не случиться. Я уже приехал домой и разгрузил все свои покупки. Торжественный момент! Внимание! Дверь моей комнаты закрывается навсегда. Постелен слой опилок в стенном шкафу, бутылки выстроились на полу как солдаты и каждый отдает мне честь. Я закрываю окно, я включаю специально подготовленную для этого торжественнейшего случая музыку (колонка для I-pod, сам I-pod и пятьсот специально выбранных любимых песен, которые будут играть в режиме «random» день и ночь.

Открыта первая бутылка виски, открыта первая банка пива, я ложусь на кровать, оперевшись на левый локоть и только лишь тряпочка последа и немножко крови и жидкости марают ковер около закрытой двери моей комнаты, потому что когда я закрыл дверь — я родился во второй раз. Послед нужно закопать в опилки, чтобы не смущал и не жалобил.

И вот я пью, и пью, и слушаю песни, и чувствую полную гармонию, которая запоздала на двадцать девять лет. Все выглядит по–особенному, даже форточка, которую я иногда открываю, чтобы высунуться на балкон, даже воздух раннего утра и звук индустриальных кораблей, бредущих по темной реке. Груз ответственности упал с плеч, и я закопал его в опилках вместе с плацентой и шлаками. Я много сплю днем и, проснувшись, сразу тянусь к пивной банке, и уж потом наливаю шерри, а после шерри идет водка. Читаю любимые книги (вранье: я уже ничего не читаю), строю лица в зеркало, онанирую (онанизм — жалобное и ГУЛАГовское зрелище, когда ты очень худой), разговариваю сам с собой. Не включаю свет.

Проходит несколько дней. Мне уже очень плохо физически. Алкоголь прошедших лет сильно меня подкосил. По словам врачей: мне вообще теперь ничего нельзя. Я почти не могу ходить, не ем сухариков и сгораю от жара, но вот этим утром я все–таки просыпаюсь. Очень счастливым и слабым, как выползший на апрельское солнце клоп. Стенной шкаф смердит все сильней, музыка начинает немножко надоедать, а запасы кончаются и, видимо, нужно прибегнуть к последней бутылке, таблеткам и подушке.

Противорвотное принято, снотворные приняты, бутылка слилась вниз по бугристому пищеводу (я и без нее был уже пьян остатками виски), я ложусь на кровать и плотно утыкаюсь в подушки. Надеюсь, что все–таки умру, но перед тем, как потеряю сознание, я буду много думать и вспоминать. Ловить самодельным сачком мотыля моих прошедших дней. Нос будет со свистом высасывать воздух из пещеры между влажнеющих подушек, а я погружусь в мои последние (надеюсь?) размышления и фантазии. А после я буду засыпать и рассказывать вам обо всем, что вижу в своих видениях и о чем размышляю и, даст бог, после этого сон перейдет в что–то более вечное.

И я благодарю судьбу за то, что у меня не было никаких прободений и прорывов, и я не спасовал и не пополз ужом в больницу, повизгивая от боли. А ведь запросто могло быть!

А может быть я привираю, просто чтобы завлечь. На умирающего лебедя всегда интересно взглянуть. Может быть и не было никаких опилок, закрытой навсегда двери и таблеток. Просто выпил как следует, пописал и лег на диванчик полежать–подумать. И подушка всего одна.

В любом случае:

Первая мысль, которая возникает у меня в голове, когда я утыкаюсь в подушку(и) это то, что Я ХОТЕЛ БЫ СЛУЖИТЬ В БИТЦЕВСКОМ ПАРКЕ.

Би́тцевский парк (Природно–исторический парк «Битцевский лес») — один из самых больших парков Москвы (более 2208 га), уступающий по размерам только парку Лосиный остров. Протяженность парка с севера на юг — 10 км, с запада на восток — 1,5–4 км.

Допустим я вернулся назад в Москву. Мне нужно устроиться на работу, иначе мне придется ходить как вурдалаку по электричкам и орать дурным голосом, что у меня все сгорело и я хочу кушать. Куда устроиться? Как? Что я умею и чего я на самом деле хочу? Я почти двенадцать лет убил на склады и заводы и желаю чего–нибудь другого. Мне надоело врать, мне надоело притворяться. Я хочу, чтобы хоть один разочек в жизни мне позволили быть таким, каким я есть, и не удивлялись. Пусть ненавидят, но хотя бы не удивляются. Я мало чего знаю и совершенно не хочу знать того, что мне не интересно. Даже ради немедленной материальной выгоды. Я родился и живу в глубоководной субмарине и наблюдаю очевидные вещи в иллюминатор. Россия для меня — это то, что для вас уже устарело и то, что до вас еще не дошло. Канада для меня — это то, что я до сих пор не понял. Впрочем — любая страна и любое общество отторгает меня как тело отторгает пересаженное легкое или нос.

В газете я вижу объявление: «требуется честный, трезвый субъект мужского пола для упорной работы в Битцевском парке, г. Москва. Присылайте резюме, или обращайтесь по адресу… и т. д. и т. д…»

Я хочу работать в этом парке. Я знаю, что в нем происходят странные, жестокие вещи и что о нем идет дурная слава (откуда я это знаю?). Я понятия не имею, что мне там нужно будет делать (да и что такое «работник парка»?), но все–таки мне очень хочется туда попасть. Я хочу послать им свое резюме. Резюме — это обычно страшное преувеличение, плюс бесстыдное вранье. Я не хочу врать. Я хочу жить в простом мире, где не надо ни до чего дослуживаться и не надо бороться. Вот что я написал им бы, если бы мне позволили оставаться самим собой:

Бззззз! Им приходит факс и они начинают читать:

“ Уважаемые господа из Битцевского парка!

И я, и вы живем на одной и той же планете. Планета эта называется Земля. Хотелось бы, чтобы мы нашли друг с другом контакт. Я не клетка общего организма, а отдельное существо и поэтому сердечно прошу принять меня не как статистику, а войти в положение.

Я очень хочу служить в вашем парке. Не то чтобы свет на нем сошелся клином, а просто я увидел в газете объявление и мне внезапно взбрело в голову, что я могу быть вам полезен. В крайнем случае — я не способен причинить Битцевскому парку особого вреда. Я никогда раньше не служил в парках, но я более чем уверен, что ваши запросы не будут такими же чудовищными, как, например, у ядерного полигона.

Я долго и со скрипом жил на чужеродной земле и наконец вернулся назад (узелок, карта метрополитена, три баночки кленового сиропа и трубка), потому что понял, что кал пахнет по–разному, но все равно в истоках и корнях своих всегда остается калом. К русскому я принюхался еще с рождения и поэтому полагаю, что мне будет легче продолжать его нюхать.

Рекомендательных писем у меня нет, потому что, во–первых, никто бы, находясь в своем уме, меня бы вам не порекомендовал, и, во–вторых, там, где я жил раньше, люди говорили на другом языке и вы все равно бы мало что поняли.

Но довольно прелюдий!