Читаем Муравьиный лев онлайн бесплатно

Возможный читатель!

Около года назад, дойдя до опасной степени отчаяния, я написал повесть «Самоед». Скорее даже не повесть, а сборник рассказов о себе и о достаточно убогих людях, с которыми был знаком. Прошел год. Я снова слегка «запутался» и, таким образом родился «Муравьиный Лев».

Если «Самоед» охватывал многие годы моей жизни, то «Лев» длится всего восемь часов. Если точнее — шесть, потому что два их них я проспал. Часы эти — рабочие. Поработайте со мной хоть немного. А если вам не понравится — вы можете уйти еще до первого перерыва.

В. Ф.

Говорят, что «делу время, потехе час». Я категорически не согласен. Кроме потехи не нужно ровным счетом ничего. Я не подавал заявление о разрешении появиться на свет. Не желаю даже знать о «общем деле», не хочу потогонно тереться задницей о задницу соседа, пытаясь что–то изменить в этом мире. Никогда не буду наживаться и богатеть (да и не умею). Начхать на будущее поколение и на все что после меня останется. Если я каким–нибудь волнительным шестым чувством узнаю, что мой унитаз радиоактивен и мне через два месяца крышка — я не буду предупреждать чтобы после меня на него не садились. Горите огнем. Я еще не настолько спятил, чтобы заботиться о будущем — и до своего–то нет никакого дела, а до чужого…даже не шутите. Поднимается давление, волосы как бы отделяются ото лба…

Сгинут мои родители, сгинет моя собака — и все. Тогда я в неописуемой потехе быстренько доживу свои пару месяцев и сдохну сам (пусть даже и испуская при этом испуганные крики и обещания исправиться…эту слабость не переборешь). И пошли вы на хуй со своим квартирным вопросом, наследствами, поисками работы, спутницами жизни и прыткими марафонами для того, чтобы собрать средства на борьбу с раком груди или простаты. Плюс — десять тысяч подобных деловых судорог, житейских и благотворительных пошлостей и всяческой требухи. Лучшее решение проблем — это отшвырнуть их от себя с презрением и обложиться мегатоннами кратковременной, но страшно интенсивной потехи! Но подождите…почему же я до сих пор почти никогда не потешался? Да потому что мне мешают всякие сволочи… Жутко мешают… Давят так, что трещат диски в позвоночнике. Разрешено все, но только в теории. Какое мне дело до тех смельчаков, которым все можно, которые творят, что хотят, и не боятся глядеть смерти в лицо по любому пустяковому поводу? Мне далеко до них, как до другой галактики! У них все в порядке с мозгами. Их немного. Только кажется, что их полно, но большинство из них — фальшивки и вруны. На каком–то этапе многие, к сожалению, одумываются, начинается убогое прозрение, но на самом деле они уже ничего кроме трупного яда не выделяют. Иногда я встречаюсь с «настоящими». Мне неприятно смотреть на них и быть рядом с ними — мне страшно завидно.

Вот примерно так, как сказано выше, или что–то вроде того. Мои обычные утренние мысли. Эта поцарапанная, затроганная пластинка играет у меня в черепе каждый день. Проку от нее мало. Я ставлю ее уже по привычке и даже уже не слушаю. Все равно ничего не изменится. Ни чер–та–не–из–ме–нит-ся!! Вечером после таблеток она никогда не играет — успокаивающая химия ломает иглу проигрывателя. Сейчас же я иду на работу — на свой склад инструментов. Я пробуду на нем два месяца — не больше. За два месяца я успеваю впитать в свои поры столько людского говна и смехотворной фальши, что становлюсь как марля с творогом внутри. Чуть нажмешь — и сразу сочится! Вот и сочусь…но лопнуть себе не даю. Ухожу. Лечусь и потом ищу новую канаву. Почему лечусь? Потому что для того, чтобы выдержать эти два месяца — мне надо усиленно пить и очень часто закуривать. Другой отрады нет и быть не может. Не заводить же семью — это похуже энтерита и высокой температуры. И потом — семья требует надрывов и прорывов в службе (или как называет ее мой отец — в «службинушке»), и несчастные отцы семейств исходят дурным потом на своих складах инструментов, чтобы принести домой в клювике немножечко больше. И уж разумеется при этом травят жизнь всем окружающим не хуже препарата «крысин»! Увольте, увольте…выйдите вон! Я лучше закурю покрепче и выпью побольше…дам своей печени новую головоломку!

Кстати, я сейчас иду не прямо на работу! О, нет! Сначала мне надо как следует «вкусить» а потом уж «делу время»…раз оно так повелось и миллионы дураков этой блажи способствуют!

Сейчас пять часов, тридцать минут утреннего времени. Достаточно холодно. Сентябрьское утро. Темно. Я пробираюсь по вытоптанной тропинке. Справа от меня натянутая проволока — она охраняет пивной завод от всяческих напастей и проявлений внезапного анархизма. Позади меня — надземное метро. Слева от меня шоссе по которому в данный момент очень быстро и неаккуратно несется дрянной автомобиль. В его кабине разыгрывается буря чувств. Водитель совсем не держит руль — он только жмет на газ. В одной руке у него бутерброд, другой рукой он душит и хватает за части тела растрепанную девицу. Они осыпают друг друга поцелуями, бутерброд застревает у них в волосах, перескакивает изо рта в рот, смачивается кофе (которое у девицы в руках)… Я все это вижу потому, что в салоне у них свет.

Твою мать… они просто пытаются слиться атомами! Сейчас они меня раздавят! Я буду лежать в темноте с перебитыми костями и долго и пронзительно выть от боли и жалости к себе.

Я отскакиваю, вжимаюсь в забор и остаюсь невредимым. Иду, потом оборачиваюсь — он уже выгрузил свою любовь из машины и она ковыляет к метро, покуривая и треща по телефону. Я настолько ненавижу сотовые телефоны, что желаю, чтобы у всех, кто их использует — они выпрыгнули из карманов, пробили дырку в зубах и наглухо застряли в глотке. Ни туда — ни сюда! Кхххх! Кхххх! Слюноотделение, утробный рев, коллапс и больше ты уже никому не позвонишь! Почему я так жесток? Потому что прошло время, когда по телефонам звонили! Теперь их, извините за выражение, дрочат! Постоянно достают, засовывают назад, трут, теребят, нажимают, прижимают… Господи, сколько знакомых у людей и как им жжет задницу стремление общаться с ними в самых неподходящих местах. А ведь в телефонах еще есть игры, карты, погоды, часы, видеокамеры и фотоаппараты! И всем этим необходимо время от времени онанировать… Телефоны нужно все время открывать и закрывать. И крутить в руках. Так, наверное, легче жить… Смотрите! У меня есть друзья и есть телефон, по которому я им двести раз в день названиваю… Я не один! Жизнь имеет смысл! Ссссукины дети… Ну ладно, бог с ними.

И это только верхний слой мыслей! Пока я иду — у меня в голове в это же самое время крутятся еще очень много вещей. Интересно — как оно бывает: ты думаешь о чем–то — слышишь внутри себя свой собственный монотонный голос, и в то же время позади всего этого играет какая–то песня, а за песней ты думаешь еще о чем–то — только голос уже едва слышен — это уже более походит не на мысли, а на мутные, животные образы.

Я приближаюсь к территории своего склада. Прохожу мимо будки, в которой в полумраке сонно чаевничает охранник. Начинаю испуганно озираться по сторонам: как я уже говорил, на работу я пока не иду. Мне надо завернуть налево, чуть вверх по холму — туда, где около большой пустой парковке грузовиков растет три высоких дерева, с которых постоянно сыпется дрянь.

Почему я испуганно озираюсь? Потому что боюсь, что в то время, когда я буду заворачивать на свою стоянку — мимо проедет машина с каким–нибудь работником склада. Несмотря на ранний час и сонную полукому — работник обязательно отметит тот факт, что я куда–то перед работой забегал. Потом, уже внутри во время работы он начнет обонять спирт на моем прерывистом дыхании и сделает соответствующие выводы. А ведь самая сладкая вещь на этом свете вовсе не халва и не чья–то вульва. Самая сладкая вещь — это на кого–нибудь настучать! (а вторая по сладости — это кого–нибудь унизить).

Стало быть, мне нужно постоянно оглядываться, и если я замечаю машину — сразу же делаю вид, что ни на какую стоянку не иду, а просто отошел чуть в сторону — закурить и осмотреть окрестности. Дело в том, что я ведь не только сегодня заворачиваю на пустую парковку… Так я делал вчера и позавчера и на прошлой неделе тоже. И на позапрошлой. Охранник в будке меня достаточно злит. Я до сих пор не знаю, можно ли вообще ходить на эту парковку или этот хмырь ее тоже стережет и просматривает территорию в видеокамеру? Вроде бы, можно… По крайней мере, он мне пока что ничего не говорил. Но все равно мне никогда нет покоя. Раз десять в день я представляю, что он мне все–таки когда–то что–то скажет… Запретит. Положит конец. И как мне ответить? Сказать: «Хорошо, я не буду сюда больше ходить. Я просто не знал, что сюда нельзя..»? Или же взвизгнуть: «Какое вам дело? Я никому не мешаю. Я ничего плохого не делаю!» Или же ничего не говорить, а подскочить к нему и ткнуть грязным пальцем в радужную оболочку? Я злюсь и вскипаю, потому что знаю точно: я никогда не сделаю ни второго, ни третьего. Увы, только первое.

Кстати, о пальцах! Недавно я пришел к выводу, что на свете нет лучше запаха, чем от большого пальца левой руки, опущенного в кружку с пивом. Не в само пиво, конечно, а чуть–чуть не доходя до него. Курение обязательно. Иначе сделано только пол–дела. Запах табака на большом пальце начинает взаимодействовать, сливаться с пивным и если закрыть глаза и как следует нюхнуть вышеупомянутый палец — уже ничего в жизни не надо! Я уже вижу горы мусора на тротуаре, разбросанные пятнистые одеяла бродяг, крепкое амбре мочи. Я слышу раздирающий грохот пустой тары, ругательства, крики, волчий вой сирен и хлопок липкой двери бара. На двери шариковой ручкой нацарапано что–то ужасное, а внутри…а внутри — эволюция, как средиземноморская черепаха, выпустив из ноздрей гепатитное шипение, спрятала голову, и теперь за столиками пью одни австралопитеки. И все это мне подарил мой палец!

Утренний холод пощипывает мне тонкий слой мяса над ребрами. Уже не совсем темно, а так — туманная серость. Я подбираюсь к деревьям. Наклоняюсь и ныряю в небольшой, колючий кустарник, которые окружает их стволы. Ни черта не видно, поэтому я начинаю шарить по земле, раскидывая листья, мусор и мелкие веточки. На секунду становиться очень страшно: ограбили! Похитили! Посягнули! Умыкнули добро! Что делать? Есть ли смысл продолжать тянуть эту прелую лямку? Не лучше ли раз в жизни стать мужчиной и, разбежавшись, стремительным зайцем скакнуть под колеса быстроедущего грузовика?

Но нет. Все это болтовня и мои обычные страхи. Мелькает белый пакет. Как дорого мне это мелькание в темноте! Как часто я его видел!

Мое добро в целости и сохранности. Сокровища никто не тронул. Я падаю на колени и начинаю разбирать вкусности. Их хватит ненадолго. В пакете имеется полбутылки шерри (20 % алк.) и около ста грамм джина Gordon’s (тоже в бутылке, но в маленькой, с толстым стеклом и с безумно тщательно закрученной крышечкой — я вчера закрутил ее так крепко, что чуть было все к дьяволу не раздавил).

Я соображаю и вычисляю — сколько сейчас выпить. Необходимо, чтобы что–то осталось. Хотя бы на первый перерыв, который будет через три часа. Иначе нельзя. Иначе — можно хоть сейчас идти домой. Я полагаю, что прикончу джин и выпью стакан шерри. Это хотя бы немножко меня взбодрит и, возможно, даже родится что–то вроде стимула–фантома. К труду и человеческой пользе.

Но стакан! Есть ли у меня стакан? Он у меня есть! Даже не стакан, а целая кружка! Несколько дней назад я пошарил по полкам в нашей складской столовой. В одной их них — между тряпками, бутылками с отбеливающей жидкостью и туалетной бумагой — я нашел пузатую кружку с отбитым краем. На кружке была нарисована…забыл уже что… То ли арбуз, то ли пчела… — в общем что–то веселое и оптимистическое. Я сразу же схватил эту кружку и в обед умыкнул ее на парковку. Прямо как мышь, которая тащит в свое гнездо разный нужный ей мусор.

Теперь (уже несколько раз использованная) кружка светлым привидением висит на ветке головой вниз. Я снимаю ее и заглядываю внутрь. На дне что–то темнеет. Щелкаю зажигалкой и вижу несколько маленьких улиток, которые сидят на дне и жрут засохшие остатки вчерашнего шерри. Достаточно неприятно пить после улиток… Я выковыриваю их пальцами и решаю начать с джина. После него мне будет плевать на улиток — это не самые страшные существа на дне моих кружек и стаканов. Бывали и слизни…. Пауки тоже. Вся фауна желает допить за мной.

Откручиваю крышку на бутылочке с джином. Он холодный как лед — я чувствую это через стекло. Несколько секунд подготавливаюсь и думаю о чем–то другом: например как я проснусь завтра утром, выйду на улицу и увижу, что вокруг никого нет. Все исчезли. Я тогда сразу женюсь. Пойду в любой магазин одежды, вытащу из витрины женский манекен, вырежу ножом кусок из промежности, прилеплю туда суперклеем и скотчем мохнатую вагину из секс–шопа и все готово. Можно разговаривать с ней, можно дать ей имя, возить с собой в машине, доверять личные тайны и пикантнейшие секреты! А пока я делю эту планету с кем–то еще — жениться таким образом тяжело. Не поймут… будут смеяться и, возможно, попробуют заставить принимать еще больше медикаментов…