Читаем Эксперт № 51 (2014) онлайн бесплатно
Происходящее сегодня на валютном рынке часто сравнивают с событиями 1998 и 2008 годов. Однако для иллюстрации масштаба угроз хотелось бы использовать несколько иной пример. Во-первых, потому, что события разворачиваются не только на российском валютном рынке (по отношению к доллару падает большинство валют); во-вторых, российские примеры невольно расхолаживают (дескать, те кризисы пережили — и этот переживем), хотя поводов для благодушия немного. В общем, более показательной представляется история укрепления доллара в 1980-х годах.
figure class="banner-right"
Первый урок, который можно извлечь из этой истории: колебания валютных курсов могут нанести огромный ущерб даже самым развитым экономикам. Так, соглашение группы развитых стран в отеле «Плаза» в 1985 году — о совместных действиях по снижению курса доллара против иены, марки, фунта и франка — вызвало значительное переукрепление японской иены, спровоцировало рост фондового и земельного пузырей и в итоге ввергло страну в многолетнюю стагнацию, полностью оправиться от которой Япония не смогла до сих пор. И если из-за манипуляций валютными курсами нечто подобное произошло с финансовым и промышленным лидером мира тех лет, то легко представить, что менее зрелой, экспортнозависимой стране подобные эксперименты могут обойтись никак не дешевле.
Второй урок относится к чуть более раннему времени — к периоду начала роста курса доллара в начале 1980-х. Тогда ФРС подняла процентные ставки, что спровоцировало приток капитала в США со всего света. Итогом стало не только укрепление доллара, но и целая череда суверенных долговых кризисов — занимали в дешевой валюте, а отдавать приходилось в дорогой, плюс резко сократился доступ к новым кредитам (деньги ушли в американские бумаги, процентные ставки выросли), плюс упали номинированные в долларах цены на экспортируемое развивающимися странами сырье. В общем, причины долгового кризиса 1980-х весьма напоминают происходящее сегодня на мировых финансовых рынках. Повторится ли буквально этот сценарий сегодня и, главное, насколько серьезно затронет он Россию, судить пока рано. Однако очевидно, что ситуация весьма тревожная, и потому проводить финансовую политику, руководствуясь довольно абстрактными приоритетами вроде «борьба с инфляцией» или «свобода движения капитала», несколько странно. Кажется, что эти цели все же являются сугубо прикладными и жертвовать ради них как минимум годами экономического развития (достигнутыми результатами и ухудшением перспектив), наверное, не стоит.
Зато самое время задаться вопросом: как мы дошли до жизни такой? О том, что ни полноценное экономическое развитие, ни более или менее суверенная внешняя политика невозможны без мощной национальной финансовой системы, в последние десять лет (как раз примерно с момента создания Стабилизационного фонда) сказано было немало. Однако сторонники неолиберальных рецептов, которые контролировали и продолжают контролировать органы финансовой власти, неизменно отстаивали политику, предполагавшую, например, что в высоких процентных ставках в рублях нет ничего страшного (это, мол, сдерживает инфляцию), поскольку компании и банки имеют возможность занять деньги под более низкий процент за рубежом. Все эти годы было понятно, что подобное упование на фактически вынесенную за пределы страны финансовую систему до добра не доведет. Однако борьба с инфляцией и свобода капитала были дороже — результаты этой политики мы сегодня наблюдаем.
Понятно, что запас прочности у российских госфинансов, у госкомпаний и госбанков приличный — не факт, что дело дойдет, скажем, до повторения сценария южнокорейского кризиса корпоративной задолженности, переросшего в масштабный общенациональный финансовый кризис. Понятно, что сразу добиться изменений в развитии национальной финансовой системы (тем более в условиях кризиса) не удастся. Однако наконец изменить подходы, кажется, самое время. Потому что с уязвимостью российских финансов все было понятно уже во время кризиса 2008-го, и тем не менее пять лет после этого мы продолжали двигаться тем же гибельным курсом.
В правилах журнала «Эксперт» выбирать человека года из числа тех политиков, предпринимателей, общественных деятелей, в действиях которых наиболее ярко проявился новый тренд, который в уходящем году начал оказывать мощное влияние на жизнь страны. В 2014 году сомнений не было: Крым + Путин — именно эта пара, событие и человек, кажется, на долгие годы определила тренд, в рамках которого будет жить Россия. Но чем сложнее событие, тем труднее определить словами, в чем его суть. Сегодня мы бы решились обозначить его так: Россия вернулась в историю, но вернулась не только как государство с его институтами, в историю вернулась российская нация. Вернулась, по мнению части западного мира, нахально — со своим пониманием правильной концепции мироустройства, с ясным осознанием своих территориальных притязаний и, более того, — с готовностью жертвовать благополучием сегодняшнего дня во имя сохранения нации. И как бы ни разворачивались события дальше, даже если мы будем проигрывать в чем-то, историческое рождение состоялось.
figure class="banner-right"
Наш собрат по делу — журнал «Русский репортер» пишет по поводу Крыма: «… преодолеть оборонительную парадигму не получается. Мы вернули себе крымский форпост, крайне важный в национальной ментальной географии, но на самом деле мы по-прежнему не знаем, что кроме языка, общей истории и “вежливых” людей нас скрепляет». И так размышляет сегодня значимая доля российской интеллигенции. Но коллеги зря переживают. Территория (ясное представление о своих границах), язык, история и люди, готовые все это защищать с оружием в руках, и есть четыре главных признака состоявшейся нации. Идеология — это выдумка западных политиков и интеллектуалов, не нужная, а иногда и опасная для существования народа. Именно идеология делает нацию агрессивной и сулящей беды другим народам и себе. В свое время многие великие державы обожглись сами и обожгли мир своей идеологией — Франция, Германия, теперь Америка.
Нация — это не армия, несущая свой свет по всему миру. Нация — это наилучший способ совместного проживания многих людей, которым не надо искать ответ на вопрос, зачем они живут здесь, и живут именно так. Семья не наступает и не обороняется. То же верно для нации.
Присоединение Крыма — событие удивительное по многим причинам. Прежде всего потому, что оно совершенно неочевидное. В самом деле, оглядываясь назад, непросто найти, что называется, объективные основания для принятия столь радикального решения. Нет, конечно, все ранее высказывавшиеся аргументы о том, что после переворота киевская верхушка готовилась бросить (уже отправляла) боевой актив на полный разгром остатков русского самосознания и его носителей в Крыму и Севастополе и что окончательная потеря полуострова обернулась бы в скором времени базами американского флота, — они все верные. Вот только тогда, в конце февраля — начале марта, все это оценить, а тем более принять столь жесткое решение было непросто…
Непросто было поставить одно это решение против всей системы отношений России и Запада. Непросто было поставить это решение против более-менее налаженной системы отношений внутри страны. Ведь, по большому счету, успеха никто не гарантировал: не было гарантий, что присоединение Крыма пройдет столь гладко; не было до конца ясно, насколько жесткие ответные меры может принять Запад; не было, в конце концов, ясно и то, как отреагирует российское общество. Понятно, что какой-то расчет был, но понятно и то, что, несмотря на слова пикейных жилетов, в столь масштабном процессе до конца ни в чем нельзя быть уверенным. Человек, принимающий столь масштабное решение, не может не мыслить историческими категориями. Ради рейтинга? Рейтинг у Путина и так был весьма приличный. К тому же ради рейтинга обычно бомбят непонятные далекие страны, а не проводят сложнейшие стратегические операции.
Чтобы принимать такие решения, совершенно необходимо иметь обостренное историческое чувство. То, что Путин мыслит именно историческими категориями, стало ясно уже в 2013 году — на его выступлении на Валдайском клубе. Именно тогда Путин впервые публично и четко заговорил о национальной идее, о ее необходимости для России и о необходимости участия государства в ее формировании: «Государство, власть, интеллектуальный и политический класс практически самоустранились от этой работы, тем более что прежняя, официозная, идеология оставляла тяжелую оскомину… Практика показала, что новая национальная идея не рождается и не развивается по рыночным правилам. Самоустроение государства, общества не сработало, так же как и механическое копирование чужого опыта…»
Для многих (как сторонников, так и оппонентов президента) это прозвучало неожиданно. Критики не заставили себя долго ждать: кто-то заявил, что все это бессмысленно и России надо вернуться на столбовую дорогу цивилизации, а кто-то — что этого мало и требуются более решительные слова и действия. Шло время, могло показаться, что все это было сказано впустую. Однако Крым2014 показал, что слова эти не были лишь риторикой, но имели реальное наполнение. А то, что эти слова не были кем-то восприняты всерьез, — это упущение тех, кто не привык серьезно относиться к спокойным высказываниям.
Путин же в последние годы неоднократно (и по нарастающей!) предупреждал, что Россия не будет мириться с игнорированием ее интересов. Это и Мюнхенская речь 2007 года, которая произвела на западный истеблишмент шокирующее впечатление своими холодными интонациями: «Сейчас же нам пытаются навязать уже новые разделительные линии и стены — пусть виртуальные, но все-таки разделяющие, разрезающие наш общий континент. Неужели вновь потребуются долгие годы и десятилетия, смена нескольких поколений политиков, чтобы “разобрать” и “демонтировать” эти новые стены?» Это и «Валдай-2013», где Путин вернулся к теме «красных линий», за которые никому заходить нельзя. Наконец, в известном смысле в качестве подобного предупреждения вполне можно расценить и наигранную на рояле перед широкой публикой в 2010 году мелодию песни «С чего начинается Родина».
И похоже, что если не в географическом, то во временном смысле наша нынешняя Родина в самом деле начинается с Крыма. То воздействие, которое оказал Крым (а затем, конечно, и западное давление и война на Донбассе) на российское общество, указывает на то, что именно тут произошло нечто, что возвестило об историческом выздоровлении России. Возвращение Крыма парадоксальным образом исцелило и советскую травму (Хрущев Крым отдал), и постсоветскую (Ельцин державу развалил); не менее ясно срезонировало с еще более ранними периодами — Крымской войной XIX века и с приходом христианства на русскую землю. Воссоединение с Крымом выявило соразмерность масштаба нынешней России с ее историей. Показало, что это не какое-то непонятное образование, странным образом оказавшееся на данной территории, но реальный субъект, имеющий глубокое сродство со своей историей. И именно это (где-то даже неожиданное!) открытие отозвалось в народе такой радостью и гордостью.
Теперь это включение массы самых различных людей в исторический процесс (общая поддержка, множество потоков гуманитарной помощи и т. п.) становится важнейшим политическим ресурсом Путина. Мы имеем принципиально иную ситуацию: общество не просто ждет от лидера перемен, оно действует и высказывается. И это позволяет не просто решать какие-то текущие задачи, это дает шанс на деятельную выработку национальной стратегии.
«Мы также понимаем, что идентичность, национальная идея не могут быть навязаны сверху, не могут быть построены на основе идеологической монополии. Такая конструкция неустойчива и очень уязвима, мы знаем это по собственному опыту, она не имеет будущего в современном мире. Необходимо историческое творчество, синтез лучшего национального опыта и идеи, осмысление наших культурных, духовных, политических традиций с разных точек зрения с пониманием, что это не застывшее нечто, данное навсегда, а это живой организм»,
— заявил Путин на Валадйском форуме в 2013-м. И это высказывание, безусловно, дает ключ к пониманию того, почему сам Путин не форсировал и не форсирует каких-то кардинальных общественнополитических перемен. Волевое влияние лидера, конечно, может дать быстрый результат, но оно не способно подменить собой живой процесс исторического творчества нации. Значение Крыма — и событий 2014 года в целом — как раз в том, что он этот процесс запустил.
