Читаем Двигатель прогресса онлайн бесплатно
Механик Семён Дежнёв сидел за столиком в углу кабака и мрачно потягивал пиво. Думы его были тяжелы, мрачный взгляд его не отрывался от кружки.
Не отрывался, пока он не услышал знакомый голос:
– Хозяин! Водки!
Семён поднял глаза и увидел своего давнего товарища, учителя Крамольского. Крамольский тоже увидел Семёна.
– Ба! – воскликнул он. – Какие люди! Хозяин, бутылку за столик!
Учитель плюхнулся на стул напротив механика и весело спросил:
– Слыхал? Ведьму в Вологде поймали, настоящую. На той неделе судить будут за убийство. Колдовала. Поговаривают, с демократами заодно была.
Механик не ответил, думая о чём-то своём.
– Ну, брат, чего грустишь? Никак случилось чего?
– Ну, – ответил Семён.
– Чего «ну»? Рассказывай!
Семён достал из кармана сложенный вчетверо листок и протянул Крамольскому.
– Никак письмо? – спросил учитель, разворачивая листок. – Так и есть…
Амуры? Э-э-э, нет, не похоже…
На листке учитель прочёл:
«Дорогой Семён Александрович!
Рад сообщить тебе, что очередное собрание членов Императорского Московского Университета состоится двадцать четвёртого октября 1881 года в Москве, в корпусе на улице Моховой. Ты тут уже пару раз бывал, так что как добраться, подробно расписывать не стану. Та работа, про которую ты мне писал – взбудоражила! Взволновала! Здесь очень хотят тебя услышать.
Очень, уверяю тебя! Засим честь имею тебе сообщать, что ты внесён в список докладчиков… Ждём! Приглашение прилагается к письму в конверте…»
– Что же ты горюешь? – удивился учитель, поднимая глаза на Семёна. – Тобой вон в Университете интересуются! Через пару деньков уже ехать!
Радуйся!
– Какое там… «Радуйся»! Чему радоваться? А кто меня отпустит в Москву?
– Так отпросишься у своего. Уж, наверное, не откажет.
– Откажет. В том-то и дело. – Семён ещё сильнее насупился. – Третьего дня заводил было разговор, но не прямо, а намёками так, понимаешь? За обедом. Так он сделал вид, что не понял. Набил рот котлетами, а как прожевал, заговорил об охоте.
– Ещё попытайся. Да ты с ним прямо! – Крамольский налил себе водки. – Барин сейчас работника держать против воли права не имеет. Прошли холопские времена. Отпустит, куда денется!
– Да ты неужто думаешь, так просто? – вспылил Семён. – Он мне жалованье уже третий месяц не платит! Я уж и так, и этак… Но я намёками всё, а он делает вид, что не понимает. Тут, видишь, сила нужна, стержень в характере, а у меня он разве ж есть? Я так, поскулю-поскулю, да и отступлюсь.
– Это ты, брат, зря. Так нельзя. Давай, стой на своём. Так и жизнь твоя пройдёт, пока будешь его машину латать. А тут – такая возможность! Да если б меня позвали с докладом в Москву…
Крамольский замолчал и мечтательно улыбнулся.
– А что, кстати, за доклад-то? – спросил он через минуту.
– Доклад… Прорыв. Новый вид двигателя. Не на пару.
– Вот как! А на чём?
– На фотогене.
– Это ещё что?
– Масло такое, горючее. Пять лет назад один отставной калужский генерал на своём заводе такую штуку из угля выгнал. Они там, в Калужской губернии, бурый уголь добывают. В общем, генерал этот своего учёного послал в Москву с этим фотогеном, так тот серебряную медаль получил за открытие.
– Неплохо!
– Ещё как! Я сам там был, его доклад слушал. Как я потом этим фотогеном заинтересовался! Сколько денег извёл на него – не посчитать… Бредил фотогеном. Думал, как бы его к машинам получше применить. Бредил, бредил…
– Ну?
– Ну и добредил. Приснился мне как-то двигатель. Я проснулся – и ну к столу! Всё записал и лёг спать. Встаю утром, смотрю – а неплохая идея приснилась! В общем, я потом над этими идеями ещё год бился. До ума доводил. И вот, наконец, получилось вывести результат. Даже макет себе сделал. Ну, в барском сарае, конечно… И, знаешь, работает! Только вот денег у меня нет самому исследования продолжать. Одного фотогена сколько надо – страсть. Вот я и написал в общих чертах своему приятелю. Мы с ним в университете на одной скамье штаны протирали. Он-то в Москве остался, а я…
Семён с отвращением огляделся и умолк.
– Это он, стало быть, тебе письмо прислал? – спросил Крамольский.
– Он. Вот, приглашение на доклад даже получил. А толку? Не отпустит хозяин.
– Вот что я тебе скажу, – начал Крамольский, наливая себе ещё водки. – Ты, брат, обязан своё дело до конца довести. А ну как ты весь прогресс за собой потащишь? Нет, брат, тут на месте сидеть нельзя. Давай, выбивай из господ свои деньги за три месяца да отпрашивайся в Москву. Скажи: не отпустите – так уйду, и с концами. Но в Москву ты должен попасть!
Слышишь? Вон, кстати и царь в Москву двадцать четвёртого прибывает, слыхал? Это, надо сказать, хороший знак…
Через несколько часов Семён помог пьяному Крамольскому добраться до дома, а потом отправился к себе.
«Ну, и чего я жду? – спрашивал он себя по дороге домой. – Открытие – моё! А как не приеду, его кто-нибудь другой себе присвоит. Да и вообще, опостылела уже эта жизнь. Городок этот приелся хуже горькой редьки. Да что там, вся Вологодская губерния у меня в печёнке сидит!.. Не моя это земля… Хватит! Правда, хватит! Не отпустит меня старый хрен – сбегу!
Нельзя мне собрание пропустить!»
Распалив себя таким образом, он добрался до барской усадьбы, зашёл во двор и под дружный лай собак поплёлся к гаражу. Там он зажёг свечку и при её слабом свете стал любоваться машиной господ. Огромный паровой автомобиль сейчас сверкал трубами и цилиндрами. Коричневый корпус, красные сидения, колёса в половину человеческого роста, но главное всё же – трубы, трубы! Огибающие корпус по бокам, кручёные – притягивали взгляд, не оторваться!
Семён забрался на место водителя, положил руки на руль и задумался.
«Уехать бы так… – подумал он, проваливаясь в сон. – Уехать бы…»
Наутро, за завтраком, Семён снова попытался завести разговор об отъезде.
– Трифон Евграфыч! – осторожно начал он. – Я тут это, спросить хотел…
– Семён, обожди с вопросами, – оборвал его барин, крепкий седой старик в красном халате. – Не за столом твою мантифолию обсуждать. Про железяки при моих домашних говорить вообще не comme il faut.
– Да в том-то и дело, Трифон Евграфыч!.. Я не про машину хочу спросить!
– Потом, всё потом! – отмахнулся хозяин. – Маня, ты зачем это собачке мясо со стола таскаешь?..
Семён вынужден был замолчать, решив подождать. Но и позже, в кабинете хозяина, разговор не клеился.
– Трифон Евграфыч! – обратился к барину механик. – Я по поводу…
– Опять ты?! Ты куда прёшь со своими руками чёрными, а?
– Трифон Ев…
– Ты мне зубы не заговаривай! Иди сперва руки вымой, а потом уже и говорить со мной будешь!
Семён умолк и вышел. Отошёл от кабинета шагов на пять и встал у стены.
На душе было тоскливо, ужасно хотелось плакать. Таким и застала Семёна дочка Трифона Евграфыча, семилетняя Маня.
– Вы плачете? – спросила Маня, удивлённо захлопав глазами.
– Нет, я это… Так… – Семён неловко вытер глаза рукавом и хотел было уйти, но Маня встала поперёк его дороги.
– Вы это из-за папеньки, да? – спросила Маня.
– Да… Нет… А, чёрт…
– А вот папенька говорит, что ругаться нехорошо. Папенька вообще много всего говорит. Да вы его не слушайте!
– Какое там…
– Папенька был недоволен за завтраком, я помню. Вы от него чего-то хотели, да? А он не даёт? Ну, он когда злой, от него не дождёшься… Я вот намедни куклу тоже просила-просила, еле выпросила, такой он злюка был.
Но я просить умею! А давайте… А вот давайте я вот сейчас его попробую успокоить! – Маня весело запрыгала на одном месте, сверкая белокурыми локонами. – Ждите здесь!
И, не успел Семён что-то возразить, как девчушка добежала до кабинета отца, толкнула двери и юркнула внутрь. Механик стоял на месте, не зная, что и делать. Однако прошла минута, другая. Семён уже подумал, что сейчас Маня выйдет от отца и скажет, что Трифон Евграфыч приглашает его к себе, и теперь можно будет у её папеньки чего угодно просить… Но вместо Мани из кабинета вдруг выбежал сам Трифон Евграфыч, красный от злости.
– Ты что же это? – закричал он на Семёна. – Через мою Маню у меня просить теперь будешь? Да как ты?.. Как смеешь вообще?
Семён обомлел.
– Твоё дело – холопское, – продолжал барин. – Машину чинить, меня возить да руки мыть, когда за стол с господами садишься – а не подаяния выпрашивать!
И тут, совершенно неожиданно, на Семёна накатила злоба.
– Подаяния выпрашивать?! – воскликнул он, не помня себя. – Да в том-то и дело, что приходится выпрашивать! Когда вы заплатите мне? Где моё жалованье за август и сентябрь?! Уже и за октябрь пора!
– Что-о-о?! – Трифон Евграфыч покраснел от злости. – Ты меня ещё и рублём попрекать вздумал?! Ты, мужик, ещё и голос возвышать думаешь!
– Я не мужик! Я в университете кончил! Мог бы сейчас в Москве работать и горя не знать, да на кой-то чёрт с вами связался!
– Что-о-о?!
– А вот то! Уговорил меня отец поработать на вас, я и согласился сдуру!
Давно уже пора уходить! Денег не платите, выходных не даёте! А живём в глуши!
– Да тебя высечь, что ли?!
– Не высечешь! Нельзя теперь господам людей сечь! А я… Ярасчёт беру!
– Ничего ты не берёшь! Ни копейки ты – слышишь? – ни копейки не получишь! – Барин топал ногами и махал руками, как взбесившийся. – Тыкать мне вздумал! Да я сейчас… А ну как я урядника позову! Мигом тебя в суд отправим! Надо же было мне тебя, чёрта, взять на работу! Сделал одолжение непутёвому твоему отцу, взял грешника к себе в дом. И что же?
Работаешь кое-как, к господам на «ты», денег требуешь!.. Ты у меня в Сибирь пойдёшь! Гришка! Гришка, где ты, чёрт? Беги за урядником!
– Не смейте… Не смейте такое про отца говорить! – Семён сжал кулаки, его уже трясло от гнева. – Он был лучше вас в тысячу раз!
– Дураком он был и грешником! Выучил тебя, дуру, а наследства что оставил? А? Рубль с копейками! Не работал бы ты на меня, если б отец твой состояние не промотал! То хоть хорошо, что он помер вовремя!..
Семён уже не помнил себя. В один прыжок подскочил он к Трифону и принялся навешивать ему тумаков. Удары так и посыпались на охнувшего от неожиданности барина. А Семён бил с упоением, смакуя каждый удар – за отца, за свою судьбу, за эту глушь, за невыплаты… Так и бил бы он хозяина до смерти, но тут пронзительно завизжала Маня. Тогда только Семён отшатнулся от побитого Трифона Евграфыча и впервые осознал, что сделал. Рядом со скорчившимся на полу барином он увидел бледную, до смерти напуганную девочку. Испугавшись уже себя самого, Семён развернулся и побежал в свою комнату.
Там он схватил сумку, набил её первыми попавшимися под руку вещами, не забыл и бумаги с расчётами, кое-как застегнул и бросился на выход.
Но почему-то ноги понесли его не к парадному входу, не к воротам, а в гараж. И, словно давно это планировал, он запустил двигатель машины, в бардачок побросал инструменты, распахнул двери гаража, а потом взлетел на водительское место и дал газу.
Очнулся Семён уже за городом. Машина несла его по размякшей от дождей дороге, выпуская в небо целые облака чёрного дыма. Посеревший и пожелтевший лес окружал дорогу с двух сторон. Начинал накрапывать дождь.
Убрав руки с рулевого колеса, Семён встал, чтобы расправить брезентовую крышу, и тут на него накатило. Руки затряслись, сердце зашлось барабанной дробью, дыхание спёрло. Упав обратно на сиденье, он жадно глотал воздух, пытаясь прийти в себя. Об управлении паровой машиной в эти секунды не могло быть и речи. И если бы машина шла не прямо по вязкой грязи, а по краю дороги, то не миновать аварии – улетела бы машина в канаву, и поминай, как звали. А когда машина переворачивается, там уж выживших не остаётся. Семёну уже довелось повидать, как взрываются паровые котлы – кого взрывом не убьёт, того посечёт обломками. Вспомнив об этом, Семён опять схватился за руль.
– Что же это я делаю? – зашептал он. – Что же?.. Как?! Я ведь барскую машину забрал! Трифона Евграфыча поколотил! Да мне теперь… Да мне теперь в Сибирь – одна дорога! И ладно ещё, если в Сибирь, ладно ссылка, а то – каторга!
Руки снова затряслись, но на этот раз Семён справился с приступом паники. Дождь зарядил сильнее, и Семён всё же расправил брезент над сиденьем и посмотрел, хорошо ли закрыты створки двигателя. А сев за руль, снова вернулся к размышления о своей будущности. Было страшно, чудовищно страшно. Единственный сын из некогда богатой семьи, выучившийся в университете и работавший несколько лет на барина в Вологде, Семён ни разу не проявил непокорности, никогда не перечил даже прислуге, не то что хозяину дома. Однако он и сам замечал, как стал меняться его характер в последние год-два. Хозяева то задерживали выплату, то решали и вовсе не платить. В один день делали незаслуженный выговор, в другой позорили перед мужиками. И Семён стал черстветь.
Потихоньку, незаметно для себя, он всё больше и больше замыкался на своей работе, и его исследования были для него единственной отдушиной.
Эти труды были для него и женой, и ребёнком. Вся его жизнь была вокруг них, но он ещё не понимал, насколько они важны для него – пока не получил письма из Москвы. Вот тогда он и осознал, что представить свой труд учёному сообществу – его единственный и главный в жизни смысл.
Явить миру свою работу означало бы дать родиться любимому ребёнку, которого он так долго, целый год, вынашивал.
И когда барин попытался помешать этому ребёнку родиться, Семён, как любящий и даже фанатичный отец, бросился защищать своё детище.
А пока он трясся в машине на сырой дороге, в доме Трифона Евграфыча царила суета. Пришли доктор, следователь с городовым, начались расспросы. Прислуга, правда, ничего толком сказать не могла. Один лишь Гришка, здоровый парень, которого Трифон позвал перед тем, как получить по шее, видел что-то краем глаза, но выразить толком не мог:
– Я слышу – Гришка, мол! Ну, тово, бегу… А там – ух! Эта… Сам-то кричит, а она-то визжит!.. Страх! Я перекрестился, думал, тово – убивают!
Страшно ж! Вона, у братовой жены дядя барыню топором зарубил. Вот и тут, думаю… Енто… Я как услыхал крики, так тово, глаза закрыл и в стенку вжался – очень уж боязно глядеть, как барина убивают! Стою, а у самого душа в пятках!..
Следователь послушал-послушал, да и махнул рукой. Стали расспрашивать Трифона Евграфыча.
– Да он, нехристь, мало того, что меня побил, так ещё и машину скрал! – потрясал кулаками Трифон. – А вы знаете, сколько она стоит, машина эта?
– Не знаю, мне такой всё равно не купить.
– То-то и оно, что не купить! Бешеных тысяч оно стоит! А как он на менято руку поднял?! А? Я его облагодетельствовал, кров дал, кормил, бога за него молил – а он что? Это он, скажу я вам, давно уже задумал. Надо было догадаться. Всё на мою машину так смотрел, словно продать хотел. И крутится-то вокруг неё, и крутится… Я сколько раз замечал! Чего, говорю, крутишься у гаража? А он всё двигатель разбирает, трубы натирает – никак, запчасти продавал. А машину-то точно давно продать хотел. Вот ейбогу, найдёте вы её у каких-нибудь беглых каторжников!
