Читаем Духолов онлайн бесплатно

— Стой! Кому говорят, стой!

Дух Зернового Тепла и не подумал останавливаться. Ушей у него, впрочем, не имелось — зерновые духи глухи к человеческому голосу, потому я и позволял себе орать. Единственное в этой погоне, что не стоило мне ни сил, ни дыхания.

Медовое пятно размером с детский кулак плыло над черепицей шагах в двадцати впереди. Я бежал за ним по коньку, перебирая ступнями вдоль гребня, а внизу просыпался Район Щепок. Дым из печных труб, скрип повозок на повороте к Торговому Кольцу, баба у колодца, честившая соседку через весь двор. Молодое тело шло легко, колени пружинили, и я в который раз поймал себя на дурацкой радости от того, что просто могу так двигаться.

Дух нырнул за печную трубу. Я срезал по скату, обогнул трубу с другой стороны и почти достал его — выбросил руку с плошкой наперехват, пальцы прошли сквозь тёплый воздух сантиметрах в десяти от медового бока.

Дух вильнул, ушёл свечой вверх и поплыл дальше как ни в чём не бывало.

— Да чтоб тебя…

Я рванул следом, перепрыгнул провал на соседний скат, погасил удар приседом — и на втором шаге подошва поехала по росной черепице. Колено ударилось о глину, меня протащило боком до самого жёлоба, и там я наконец остановился, вцепившись пальцами в кровельный край.

Я лежал у жёлоба и наблюдал, как уходит лучший заработок за неделю.

Старый, крупный дух, какие попадаются раз в сезон. Я разглядел его ещё с мастерской, когда вылез на крышу подышать, и сразу понял, чей это будет оберег. Пекарь Густав третий день жаловался на сырость в хлебном подвале и обещал три серебряных за хорошего духа. Три серебряных сейчас неторопливо уплывали к северу. Спокойно так, без рывков, будто их несло течением.

Если уйдёт за Торговое Кольцо, искать его придётся неделю по всем тамошним амбарам. Не вариант.

Догнать его на ногах я не мог. Это стало ясно ещё у трубы. Вместо того чтобы вставать, я прижался щекой к нагретой солнцем глине и перестал двигаться. Грудь ходила тяжело, в боку кололо, но это уходило. Когда гонишься за дичью на скорости, ты её теряешь. Дичь читается в покое.

В прошлой жизни я простаивал в камышах по четыре часа, по колено в холодной жиже, пока выпь не решит, что меня нет. Камера на штативе, объектив в триста миллиметров, и терпение — единственное, что отделяет хорошего полевого орнитолога от человека с дорогой техникой. Птица не верит твоим ногам. Птица верит твоей неподвижности.

Я лежал и смотрел.

Дух Зернового Тепла шёл не куда попало. Дух, которого спугнули, мечется, ныряет в первую щель, теряет голову. А этот, хоть я и дышал ему в спину минуту назад, уже выровнялся и плыл размеренно, по одной линии, чуть забирая к северо-востоку. Меня он за угрозу больше не принимал. Так движется тот, кто возвращается домой: так идут по привычке

Я поймал щекой ветер. Тянуло с северо-запада, ровно, поверху крыш. Дух шёл не по ветру и не против — он шёл к чему-то осознанно, и ветер ему был безразличен. Оставалось понять, куда.

Зерновые духи любят старое тепло, отстоявшуюся муку и солод. К юго-востоку отсюда, через четыре дома, помнится был заброшенный амбар у самых южных складов. Сейчас он стоял пустой, но наверняка пропитанный зерновой пылью так, что доски пахли хлебом даже сейчас. Туда дух и тянулся.

Перед глазами проступили золотистые буквы, тонкие, будто выведенные пером.

Дух Зернового Тепла (Эхо). Селится у зернохранилищ с историей от трёх урожаев. Активен на рассвете.

Я кивнул сам себе. Значит, амбар.

Гнаться по крышам бессмысленно. Дух придёт туда раньше и устроится, а я приду загнанный и спугну его на влёте. А вот если спуститься сейчас, пройти низом напрямик через два переулка, я окажусь в амбаре первым. И буду ждать его уже там, в темноте и тишине, как ждал выпь.

Я съехал с крыши по водостоку, спрыгнул в проулок и пошёл низом.

Щепки внизу пахли иначе, чем сверху. Печной золой, навозом от стойла за углом, дублёной кожей. Поверх всего этого катил тёплый, сытный дух свежего хлеба от пекарни Густава, и я невольно сглотнул.

Куры рылись в грязи у плетня, разбегаясь из-под ног с возмущённым квохтаньем. Я перемахнул через широкую лужу, нырнул под верёвку с мокрым бельём и вышел к амбару с тыльной стороны, где доска в стене отходила ровно настолько, чтобы пролез худой парень.

Внутри стояла плотная амбарная тишина, от которой звенело в ушах. Свет падал косыми пыльными полосами через щели в крыше. Я постоял, привыкая к полумраку, потом присел в центре, под главным проёмом, и достал из сумки всё нужное.

Сперва насыпал круг из муки. Прямо на утоптанный земляной пол, аккуратной и тонкой линией, шириной в две ладони с растопыренными пальцами. Там же пристроил осиновую плошку, гладко выскобленную изнутри, с вырезанной по дну руной Якоря. Три линии равностороннего треугольника были тщательно вырезаны по центру.

В центр же положил кусочек сушёного яблока и капнул сверху прошлогоднего липового мёда.

Приманка верна.

— Спасибо, что подтвердила, — шепнул я Системе одними губами, и стал ждать.

Пылинки висели в косом луче, медленно поворачиваясь. Где-то под полом скреблась мышь, потом затихла. Тишина затягивалась. Я дышал ровно, коротким вдохом длинным выдохом, и не двигался. Ничем не шевелил, лишь бы не спугнуть духа. Колени затекли почти сразу, но это была старая, привычная боль засидки, и я её отпустил.

Прошло, наверное, минут десять.

Доска в крыше пропустила медовое пятно света, и оно поплыло вниз. Дух Зернового Тепла втёк в амбар через верхнюю щель, помедлил у балки, потом опустился к полу. Двумя тонкими усиками-щупальцами он ощупал воздух, нашёл запах мёда и потянулся к кругу.

Сердце частило. В грудь садилась охотничья дрожь, которая приходит сама, сколько бы раз ты ни ловил. Голова при этом была спокойной и холодной. Я считал.

Дух навис над яблоком. Усики тронули мёд, и пятно мягко осело на приманку, присосалось, начало кормиться. По его медовому телу прокатилась довольная волна.

Раз.

Я не шевелился.

Два.

Дух почти на плошке. Расстояние меньше ладони.

Рука моя пошла вниз медленнее капающего мёда.

Три.

Дверь амбара рванули наружу с грохотом, который ударил по ушам.

Свет хлынул внутрь.

В проёме встали двое, и сразу за ними в амбар вломился белый луч магического фонаря размером с дыню, в руке тощего, суетливого парня. Луч заметался по стенам, по балкам, по полу, выжигая все тени разом. Дух вздрогнул всем телом, оторвался от мёда и метнулся под пол, в первую же щель, мигнув напоследок медовой искрой.

Да что ж такое-то, а!

Здоровяк впереди шагнул через порог, и его сапог опустился ровно в мой мучной круг. Белая линия размазалась в кашу.

Я остался сидеть на корточках посреди растоптанной муки, с осиновой плошкой в теперь пустой ловушке, а затем поднял голову.

Двое взрослых смотрели на меня сверху вниз. Здоровяк лет тридцати с небольшим, в кожаном фартуке, перетянутом крест-накрест ремнями, на которых болтались пустые деревянные плашки. Лицо обветренное, спокойное, без злости. Тощий с фонарём немного мельче и явно моложе, остроносый, с быстрыми бегающими глазами.

— Это ещё что такое, Шило? — медленно проговорил здоровяк, разглядывая меня, муку, плошку.

— Доброе утро, — сказал я. — Похоже, мы пришли за одним и тем же.

Тощий хохотнул и опустил фонарь. Свет упал мне на лицо.

— А я его знаю, Гридень, — он ткнул в меня пальцем. — Это Велесов щенок. Подмастерье, который по крышам скачет.

Гридень посмотрел на меня внимательнее. Перевёл взгляд на плошку и руну, а затем на размазанный круг муки под своим сапогом.

— Подмастерье, значит, — сказал он. — А разрешение на самостоятельную ловлю у тебя есть?

Горло у меня перехватило. Я знал, к чему он ведёт.

— Нет разрешения, — сказал тощий с удовольствием, будто сам читал её отсутствие у меня на лбу. — Откуда у подмастерья разрешение. Это значит что, Гридень?

— Это значит, мальчик ловит сам, без мастера, на чужой территории, под наш контракт, — ровно проговорил здоровяк. — А штрафуют за такое кого? Не мальчика. Мастера штрафуют.

Шило подошёл к моей ловушке и протянул ладонь.

— А это я конфискую, — поднял он мою плошку с Якорем.

Драться с двумя взрослыми ловчими с разрешениями было нельзя. Бежать тоже было нельзя, они знали, чей я подмастерье. Да что там, где лавка Велеса находится, знал любой в Щепках.

Тощий повертел плошку в пальцах, поднёс к фонарю, рассмотрел руну.

— Осина, — фыркнул он. — На осине режет, молодо-зелено. Дешёвка. И руна кривовата, гляди, грань вот тут гуляет.

Грань не гуляла. Я резал её сам, вчера вечером, по волокну, и она была чище, чем всё, что этот тощий вырезал в своей жизни. Но я промолчал.

Лавка и без того была в долгах. Это не выговор и не запись в реестре. Это лишние монеты, которых нет, и которые добьют лавку.

Где-то под рёбрами проснулся мой внутренний голос. Тот, кем я был пятьдесят шесть лет в прошлой жизни. Мысленно сел в продавленное кресло, поправил очки и тихо сказал: вот так оно и бывает, мальчик. Делаешь всё чисто, а платят за тебя другие.

Я задавил самокопания в зародыше и поднял глаза.

Шило всё ещё крутил мою плошку и ждал, когда я начну оправдываться.

Оправдываться я не стал. Вместо этого опустил взгляд на пояс Гридня и посчитал.

Три плашки и все три пустые — индикаторы в центре не светились. За утро двое ловчих обошли не один амбар: грязь на сапогах Гридня и запавший бок выдавали пару узких лазов. И не поймали ничего.

Гридень тронул крайнюю плашку большим пальцем. Не нарочно, просто рука потянулась, как тянется язык к больному зубу.

— А скажи мне, Шило, — проговорил я, не вставая с корточек. — На сколько амбаров у вас контракт?

Тощий дёрнулся. Глаза его метнулись к Гридню, потом к двери.

— Тебе какое дело, — буркнул он.

— Да никакого. Просто думаю вслух, — я выпрямился, медленно, держа руки на виду. — Хозяин восточных складов нанял вас вычистить амбары от лишних духов. Утро на исходе, а у вас на двоих ни одного духа. И если контракт у вас обычный, с авансом, то к вечеру, когда хозяин спросит улов, возвращать его придётся из своего кармана.

Гридень молчал. Лицо у него не дрогнуло, но палец на плашке замер.

— Складно поёшь, — сказал он наконец.

— Вот эта штука вас и топит, — невозмутимо продолжил я и кивнул на белый фонарь в руке Шила. — Амбарные духи боятся резкого белого света. Они уходят под пол и замирают, как мыши в спячке. Вы прошли амбары, посветили, духи зарылись. Вы их не выловили, вы их спрятали поглубже.

Шило открыл рот, чтобы огрызнуться, и закрыл. Гридень опустил взгляд на свои пустые плашки и долго на них смотрел.

В амбаре стало очень тихо. Где-то под полом снова заскреблась мышь.

— Допустим, — сказал Гридень. — И что ты хочешь этим сказать, умник?

Я перевёл дыхание. Сердце колотилось ровно и быстро, но голова работала холодно, по-старому, как в дни, когда нужно было уговорить лесника не сносить гнездо.

— Я наловлю вам духов. Прямо сейчас, здесь, вашими плашками. Улов будет, что надо. Хозяин склада доволен, вы получаете оплату. Взамен вы забываете, что видели тут какого-то подмастерья, и возвращаете мне плошку.

— С чего нам тебе верить? — Шило сжал мою осиновую плошку крепче.

Я посмотрел на него и улыбнулся.

— Верить мне не надо, но у вас сейчас два пути. Первый: уходите отсюда с полными плошками и довольным хозяином. Второй: уходите с пустыми руками, а я иду к Велесу и говорю, что двое ловчих попортили инвентарь мастерской. Плошка с руной Якоря — собственность мастера, и Велес подаст заявление в магистрат. И там уже будут разбираться, кто у кого что отнял на чужом амбаре. Вам оно надо, господа хорошие?

Здоровяк хмыкнул, провёл ладонью по лицу. Усталость на нём проступила разом, будто я её этим вопросом вытащил наружу.

— Ладно, но сперва духи, — сказал он.

Я выдохнул.

— Тогда первое. Погасите фонарь и встаньте у стены, оба. И не двигайтесь, пока я не скажу.

Шило фыркнул, но Гридень глянул на него, и тощий послушно щёлкнул заслонкой. Белый луч умер. Амбар снова налился пыльным полумраком, и косые полосы света из щелей в крыше легли на пол, как раньше.

Из сумки я достал три дубовые дощечки, каждая с вырезанным по центру Якорем, и разложил их веером по утоптанной земле, шагах в трёх одна от другой. Теперь нужна была приманка, и разная.

— Чего ты там копаешься, — буркнул Шило от стены.

— Тише, — сказал я, не оборачиваясь.

Дальше пошла работа, которую я любил больше всего. На первую дощечку капнул мёда и положил половину сушёного абрикоса. На вторую раскрошил сухарь и тоже мазнул мёдом, втёр его в крошки пальцем. На третью только яблоко, политое сверху. Три разные приманки на три разных духа.

Гридень за моей спиной шевельнулся.

— Зачем по-разному? Дух один, приманка одна.

— Дух один, да приходит не один, — я опустил последнюю дощечку и выпрямил спину. — Поставишь три одинаковых блюда, и второй с третьим учуют подвох. Духи не дураки. Чуют, когда их зовут слишком навязчиво. Это как стая чирков на воде: одна птица вскинулась, и снялись все разом.

Гридень с Шилом замерли у дальней стены, но я слышал, как тощий переминается с ноги на ногу.

— И меньше топчитесь, — сказал я через плечо. — Всех духов распугаете.

Шило замер.

Я отступил от дощечек и снова опустился на корточки в стороне, где тень от балки ложилась гуще. Слышно было только их дыхание да мышиную возню под полом.

Выровнял дыхание, сделал его длинным и тихим, опустил плечи. В охоте главное не приманка и не ловушка. Главное — научиться исчезать.

Прошло несколько минут, и щель в полу пропустила первое медовое пятнышко.

Маленькое, с горошину, бледнее того старого. Молодой дух втёк в амбар, помедлил у балки и потянулся вниз, к запаху. Усики его тронули воздух, нащупали сухарь с мёдом. Пятно осело на вторую дощечку и присосалось.

Пойман.

Дух дрогнул, попробовал подняться и не смог. Руна затянула его в дерево мягко, без сопротивления, как затягивает вода брошенный камень. На дощечке в самом центре Якоря остался светиться маленький медовый шарик, как индикатор того что внутри есть дух.

— Один, — шепнул я.

Шило у стены подался вперёд, и я не глядя поднял ладонь. Тощий замер.

Второй пришёл скоро, через щель пониже. Этот сразу метнулся к яблоку, жадный, неосторожный. Я взял его так же, щепотью. Третий помедлил дольше, покружил под потолком, спустился, поднялся снова, и я не торопил его, ждал, дышал ровно, пока он сам не выбрал первую дощечку с абрикосом.

Пойман. Пойман.

Старого крупного духа всё не было. Я скосил глаза к дальней щели, через которую тот ушёл под пол, и не увидел медового света. Сидит ещё, отлёживается. Оно и к лучшему. Этого я возьму себе, позже, своей плошкой. Сам поймаю, жалко такого отдавать.

Три дощечки светились ровными кружками на земляном полу. Я поднялся, размял затёкшие пальцы и обернулся к ловчим.

— Давайте плашки.