Читаем Долг памяти онлайн бесплатно

Сколько помню пермского художника Анатолия Николаевича Тумбасова, столь и неизменен его облик в памяти моей. Прежде всего запоминается тихая, добрая улыбка, вроде бы постоянно присутствующая на бледноватом лице от скрытого, таимого волнения и радости, изредка озаряющих лицо негустым и неярким румянцем, беловатые волосы, высветленные солнцем и ветром брови, и небольшие светло-голубые, внимательные-превнимательные глаза, таящие в себе какую-то глубокую печаль и даже виноватость.

Как видите, портрет и облик художника, мне запомнившиеся, так и просятся определить его в детстве и в юности в какое-нибудь городское предместье, в интеллигентную скромную семью, в примерную школу полугородского, окраинного пошиба, где много кружков по искусству, военной подготовке, где все чего-то лепят, мастерят и рисуют, бросают деревянные гранаты и колют самодельные чучела врагов, где обязательно присутствуют два-три лохматых учителя, одержимых идеями невиданных изобретений, открытий, путешествий, будоражащих юные души.

Но, увы и ах, родом-то Анатолий Тумбасов из шахтерского поселка, ныне города, с самым ему подходящим названием, над которым долго не надсаживались административные умы — Пласт Челябинской области, в пятидесяти верстах от станции Нижне-Увельской.

«Поселок этот можно окинуть взглядом с любого шахтерского отвала. В поселке всего было несколько двухэтажных зданий на городской манер: больница, девятая и десятая школы, две-три конторы, а все остальное — домишки с палисадниками и огородами», — напишет впоследствии о своей «малой Родине» Тумбасов и с горьким выдохом добавит: — «И вот тебе, почти четыре тысячи погибло». В числе погибших на войне был и отец художника, и друг, роднее кровного ему брата, мечтавший стать художником, Иван Чистов, убитый десятого сентября 1943 года в Смоленской области возле деревни Шуи.

Так вот она откуда, глубоко таимая и неистребимая печаль в глазах художника — он-то вернулся с войны, а Ваня, отец и еще миллионы остались на веки вечные «там». Неизбывна война в сердцах тех, кто уцелел на войне, и груз ее тяжкий нести нам — фронтовикам — до конца дней наших.

Оба они: и Толя Тумбасов, и Ваня Чистов — страстно мечтали стать художниками, и мечта одного из них исполнилась: он рисует, пишет и работает «за двоих», как наказывал ему покойный друг.

Художники, как и многие творческие люди, много и серьезно работающие, не любят, чтоб им мешали, изобретают всевозможные запоры и замки, ограждая себя от любопытных, праздных «гостей», но сколь я знаю Тумбасова — а знаю я его уже более тридцати лет — двери его мастерской всегда открыты для людей и всегда согрет для гостей крепкий чай, и редкого по сердцу ему пришедшегося гостя он отпустит без подарка — этюд с реки Камы, подаренный мне еще в пятидесятых годах, объехал со мною не один уже город, сменил не одну квартиру. И при всем при этом Тумбасов не только много и плодотворно работает, он много ездит, у многих людей бывает. А тут еще начал «пописывать» и изредка издавать очень милые и добрые книжки со своими рисунками, содержание которых чаще всего составляли записи путешествий по Уралу или словесные этюды с рисунками о природе, о цветах и деревьях, исторических местах. Урал облазил и изрисовал, кажется, от крайнего севера до родного юга. Но в общении с людьми он любит больше слушать, чем говорить, однако его «молчаливое общение» так активно, такое в лице его внимание и любовь, что и не замечаешь его неучастия в разговорах и спорах.

Но мне доводилось, и не раз, слушать и его рассказы, не о себе, нет, не о своих работах, а о том, где он был, что видел, с кем встречался — и открывалась душа глубокая, глаз не просто приметливый, но и остро памятливый, и еще юмор, тихий юмор, всегда присутствующий в его рассказах, и самоирония, а это уж верный признак души, богато одаренной природой и озаренной светом добра.

Повторяю — не припомню, когда бы мой сверстник по годам и войне говорил о себе, хвалился собою, своей работой и успехами, вот о друзьях-товарищах — пожалуйста! О них он всегда готов поведать хоть изустно, хоть письменно.

Друг его, Ваня Чистов, был сиротою, и его на воспитание к себе взяла одинокая бабушка Яковлевна, которая в японскую еще войну была сестрой милосердия и которую два отрока, возмечтавшие быть художниками, все донимали расспросами о великом русском художнике Верещагине, который, казалось им, должен был быть на самом заметном виду, поскольку знаменит.

Так вот отличник учебы, неизменный староста класса, горевший на общественной работе и самоуком постигавший секреты творчества, беспрестанно рисовавший, лепивший, изучавший в библиотеке, в доступных книгах и по открыткам, искусство, мечтавший хоть бы раз побывать в настоящей картинной галерее и увидеть картины Репина, Шишкина, Левитана, но так ничего этого не увидевший, Иван Чистов раньше своего преданного друга уходил на фронт, а тот, много-много лет спустя, предметно вспомнит, как провожал Ваню, который преобразился на глазах, возмужал, но как попал в компанию новобранцев, как зажали его в кузове автомашины, так бравый призывник все искал глазами защитницу — бабушку Яковлевну, а она, бабушка, стояла в стороне, у изгороди, и плакала, ничего не видя.

Скоро авиаоружейником стал Тумбасов, но переписка друзей не прекратилась, и с родины приходили письма: «Я уже наизусть знаю начало и конец маминых писем», — простодушно признается другу Анатолий. А тот в ответ: «Друг мой, я очень соскучился и не могу забыть ни на минуту родные места и те счастливые дни, когда мы рисовали. Пока есть возможность — рисуй, рисуй день и ночь. А какие замечательные здесь места, так и вырвался бы порисовать, но нельзя. Надо овладевать противотанковым ружьем». И еще: «Я, Толя, когда иду в строю, то все смотрю по сторонам и в результате — запнешься и станешь другому на ногу — за это попадает»… «Помнишь: тихая ночь, снежинки, а мы говорили об искусстве, о будущем… Мне кажется, что после войны будет другая жизнь…»

Я не случайно и не зря так много цитирую из горького и бесхитростного рассказа Анатолия Тумбасова о своем незабвенном друге, мечта которого оборвалась на взлете и могилу которого так и не смогли найти ни юные следопыты, ни друг его верный — на месте тяжелых боев под Шуей шумят хлебными колосьями колхозные поля.

Чуть позже, в голодные послевоенные годы с Золотого таежного рудника, что затерян в дебрях Сибири, пробирался на попутных «в центр» другой подросток, мечтавший стать художником. С тяготами, муками, лишениями и со счастьем в сердце он поступил и окончил краевое художественное училище, затем был принят в Ленинградскую академию художеств и зодчества, откуда вернулся в родные края скульптором, живописцем, виртуозно владеющим рисунком, как владели им в старые времена русские художники, неистовые и требовательные к себе и к своей работе великие мастера.

О Ленинграде, об академии, о том, как добывался хлеб насущный на пропитание, этот человек, мой земляк, ныне известный скульптор, может рассказывать часами, да все с юмором, и лишь когда дело доходит до имен преподавателей, становится он предельно серьезным, на глаза его наплывает пленка благодарных, сыновних слез.

Год или полтора назад его преподаватель по классу живописи, старый и ныне всемирно признанный мастер, пользуясь тем, что в Ленинграде было какое-то широкое мероприятие и съехались многие художники, в том числе и «послевоенные», его самые любимые и трудолюбивые ученики, решил провести вместе с ними урок, поделиться своим накопленным мастерством, а главное, пообщаться, помочь живописцам, графикам и скульпторам окунуться в современную творческую атмосферу.

Прекрасные классы, мастерские, новомодные мольберты и станки, краски и кисти, о каких в провинции приходится лишь мечтать, материал для лепки любой, натурщиц два десятка да одна другой пластичнее и краше, а в те, послевоенные годы, все не хватало натуры и средств на натуру. Сам мастер пришел подтянутый, помолодевший, в торжественном одеянии и настроении, но в класс-то, на урок его, человека престарелого, до крайности занятого, явилось всего одиннадцать душ: те, «послевоенные» его ученики, среди которых много уже общепризнанных, сединами украшенных мастеров. Нынешние же его ученики, жаждущие немедленной славы, перекормленные не только сладкой едой, но и искусством, сплошные «новаторы», предпочли общению с «бесконечно отсталым хламьем» торжественный банкет.

А мы еще сетуем: отчего так невыразительны, тусклы, однообразны многочисленные выставки в манеже и других выставочных залах, почему так долго не появляются новые Корины, Фаворские, Пластовы, Дейнеки, Мыльниковы, Моисеенки, Савицкие?

Горько, очень горько это знать, и еще горше стало на сердце, когда я прочел рассказ Анатолия Тумбасова о погибшем друге, так жадно, непобедимо, с открытым сердцем и чистыми помыслами стремившегося в искусство.

И снова, и снова глаза мои отыскивают и пробегают по строкам последнего с фронта письма к другу Ивана Чистова: «Рисуй больше, не жалей ни сил, ни времени, рисуй за двоих. До свидания. Спешу заклеить письма тебе и бабушке картошкой из супа».

…Много уже лет назад, на берегу тогда еще самой в Европе красивой, всемирно прославленной уральскими писателями и живописцами реки Чусовой, художник Тумбасов нашел одинокую могилу партизана или красноармейца, погибшего в гражданскую войну. Он возмечтал нарисовать картину с этой могилы и много раз бывал на том скорбном месте, сделал множество этюдов, начинал картину и так и этак, и все она у него не получается и, наверное, никогда не получится, потому что могилу своего самого любимого друга он не нашел, и мучает его та могила, как мучают все наше поколение не найденные нами и не открытые могилы, не закопанные нами впопыхах наступления окопные друзья, а вот очерк-воспоминание получился. Пронзительно горький и простой документ героического времени, может, и картина о потерянном друге, о погибшей его мечте, о безвестной солдатской могиле, затерянной в просторах любимой Родины, когда-нибудь получится.

Виктор АСТАФЬЕВ

Над лесом вставало большущее солнце. Мне мечталось: если дойдем до опушки и солнце еще не успеет подняться высоко, то можно будет его потрогать. И я старался не отставать от отца, ловчился идти в ногу с ним. Мы спешили на заготовку дров: отец нес пилу, а я топор с новым топорищем.

Проселочная дорога, испечатанная копытами, поворачивала в лесную утреннюю прохладу. Она забиралась под рубашку, отчего я, невыспавшийся, вздрагивал. Умытые росой березы, кое-где просвеченные золотистыми лучами, отливали холодной синью. И отец все торопился, пока за деревьями впереди не увидал людей.

— Вот и делянка наша, — сказал он, сбавляя шаг.

Разбуженные иволгой деревья тихо перешептывались, будто еще дремали, но лесорубы уже выбрали березу, смерили ее взглядом и наотмашь ударили по бородавчатому комлю. Эхо вместе с топором увязло в коре, листья мелко задрожали, осыпая нас градом капель, но с каждым ударом они сыпались меньше. Наконец, пустили в дело пилу. Она зазвенела, ходко врезаясь в ствол, береза качнулась и, трепеща листвой, повалилась. Хлестнула ветвями влажную траву, спружинила, словно вздохнула последний раз, и замерла. На свежем спиле я увидел гнилую сердцевину и немного успокоился, перестал по-мальчишески с болью жалеть старую развесистую березу. В траве под ней умолк кузнечик, билась захлестнутая бабочка и поблизости тревожно кричала спугнутая иволга. Я вместе со всеми насел на березу обрубать сучья.

Долго еще звенели пилы, стучали топоры, лишь в полдень мы спрятались в тень. Отец успел осмотреть поляну, осыпанную цветущей клубникой, и сказал радостно:

— Ягодное лето нынче будет!

Усаживаясь рядом со мной в траву, он старался не помять цветов, не сломать молодой побег. Разговаривал отец обычно мало, не ругался, лишь иногда «счувал» меня за баловство, но сегодня, довольный мной, даже хвалил. И нам хорошо было сидеть вместе, обедать, разламывая пшеничную витушку. В березах казалось празднично из-за белостволья, точно в прибранной горнице. Ветер то сплетал над нами, то расплетал ветви-пряди. И я уже знал, что заготовим дрова, будем сено косить, и тогда отец возьмет отпуск.

Неожиданно все сломалось — началась война…

Помню, как отец, придя с работы, долго мыл руки и как бы невзначай проронил: «Ухожу в армию, жена». Наступила гнетущая минута растерянности, после чего горько заплакала мама. А я выскочил на улицу и сообщил ребятам:

— Отца берут на войну!

Но это было воспринято почти обычно, провожали тогда многих, и горе разливалось по земле, по семьям, уже были оплаканы погибшие.

На прощание отец ткнул меня колючим подбородком. А родные и соседки, не скрывая бабьих слез, наперебой просили и наказывали кто о чем: «Может, Федю там встретишь…», «Возвращайся…», «Пиши чаще, не забывай…».

Отец написал, что маршевая часть, в которую призвали его, формировалась под Челябинском. Узнав об этом, мама сказала:

— Толкну тебя в машину с новобранцами, чего с парнишки взять — съездишь к отцу. Нас-то, баб, не пропустят.

Отправляли в армию разные возрасты: у кого кончалась отсрочка, а кому подошло время служить. В грузовике ехали вроде бы пожилые и совсем молодые. Я вообразил себя тоже солдатом и гордо смотрел с высоты кузова на мальчишек, бежавших за машиной.

— На войну повезли! — кричали они, топотя босыми ногами по пыльной дороге…

Воинская часть расположилась в сосновом лесу: куда ни посмотришь — всюду солдаты. По адресу полевой почты я долго искал отца. Желая помочь мне, солдаты спрашивали:

«Откуда, хлопец, будешь? Как зовут батьку?..»

«Не мой ли сынишка?» — кричал кто-нибудь издали.

Вконец измучившись, я нашел отцовский почтовый номер. Но солдаты были на ученье, а часовой с винтовкой погнал меня от ворот:

— Иди, малый, здесь не положено посторонним.

Я отошел к одинокой, затерянной среди сосен березе, опустился на вытоптанную поляну, прижался щекой к шершавой коре и долго слушал знакомый шум листвы. Время тянулось медленно.