Читаем Диверсант. Том 5 онлайн бесплатно
Лещёвского бойца с простреленным бедром сняли с лошади. За первые полверсты повязка снова намокла, а нога ниже раны набрякла. У смолокурни Михалыч только проверил, не возобновилась ли кровь: времени на полный осмотр тогда не было. Двое из его группы подхватили под руки, помогли сесть на перевёрнутое бревно. Парень — а он реально был совсем молодым — морщился, когда ему двигали ногу, но ни звука не издал. Он держался. Борис Михалыч присел перед ним, разрезал штанину, снял повязку.
Я стоял рядом, но не вмешивался. Михалыч работал молча, сосредоточенно. Разводил края раны, промывал, накладывал тампон. Рана была рваная — пуля вошла и вышла, задев кость. Не смертельно, но ездить на лошади с такой ногой — значит потерять её через три дня.
— Ну что? — спросил один из лещёвских, здоровый мужик с рыжим чубом.
— Жить будет, — ответил Михалыч, не поднимая головы. — Но дальше на лошади — нельзя. Кость задета, осколки держатся на честном слове. Каждая встряска — новый сдвиг.
— Значит, на лошади нельзя, — повторил рыжий. — А идти… блин, а что делать-то?
— Нести. Аккуратно… очень аккуратно!
Рыжий обернулся к своим. Трое из них были теми самыми посыльными Лещёва; ещё четверо пришли вместе с ними и всё это время держались у смолокурни поодаль. Всего их было семеро, считая раненого: шестеро на ногах — четверо помоложе и двое пожилых, но крепких, — и один раненный в бедро. Для деревенских мужиков, привыкших таскать мешки и брёвна, носилки были знакомым делом.
— Отдайте лошадь, — заговорил второй, помоложе, с тёмными усами. — У нас южный ход. Свои семьи, свой раненый. Раненого понесём, а поклажу навьючим. Нам до своих хуторов — два перехода, если с лошадью. Пешком — четыре.
Рымша, стоявший у лошадиной головы, не выпустил повод. Он вообще не шевельнулся, только пальцы на поводе побелели. Я его понимал: без лошади медицинские тюки, которые Марта сшила ещё в карьере, снова легли бы на плечи людей, идущих на пределе.
Лещёвские смотрели на меня. Старшим у них был Илья — тот самый, которого Лещёв в своё время отправил со мной к мосту. Говорить он выслал рыжего. Может, так было принято у них, может, Илья просто не хотел разговаривать с человеком, который привёл в их лес пять пленных немцев и трёх гражданских. Мне было всё равно, кто говорит, если суть проста: лошадь нужна всем, а она одна.
Я посмотрел на Алёху. Он лежал на носилках, которые Слава и Гринь несли вдвоём, сменяясь с другой парой бойцов. Даша меняла ему повязку каждые два часа, и каждый раз бинт был тёмным от жидкости, которая сочилась из раны. Михалыч говорил: сотрясение, перелом височной кости, нужен покой и наблюдение.
— Ладно, — сказал я. — Вот как сделаем.
Все повернулись ко мне. Даже Краузе, который шёл в середине конвоя, повернул голову.
— Вашего раненого будете нести на носилках. У вас хватает ходячих, чтобы менять носильщиков каждые двадцать минут. Шестеро ходячих — это три пары. Также вы получите перевязочный материал — Даша выделит долю, о которой договаривались. Еду на первые переходы.
Рыжий открыл рот, но я поднял руку.
— Лошадь остаётся при медицинской группе. Если Алёха провалится или сорвутся носильщики, без неё мы его не вывезем.
Рыжий посмотрел на своих, потом на раненого. Тот сидел на бревне и слушал. Ничего не сказал. Только кивнул — рыжему, не мне.
— А Язэп? — спросил рыжий.
— Язэп идёт с вами, — сказал я. — Я, как и обещал Лещёву, возвращаю его.
Рыжий кивнул. Развернулся и ушёл к своим. Люди Лещёва уже мастерили носилки из двух жердей и плащ‑палатки. Раненого переложили, пристегнули ремнём. Рыжий забрал у Даши перевязочный материал — два тюка бинтов, упаковку тампонов, банку йода. Михалыч подошёл к нему и три минуты говорил, показывая на пальцах, когда менять повязку и как остановить кровь, если начнётся. Говорил подробно, дважды повторяя одно и то же, будто хотел вложить в чужую голову всё, что умел сам. Потом замолчал на полуслове, и я понял: он уже прикидывает, кому из двух групп нужнее.
Потом Илья подошёл к Алёхе. Постоял над носилками, посмотрел на его лицо. Снял шапку, перекрестил его — не как покойника, а как живого, которому ещё идти и идти. Потом надел шапку и пошёл к своим.
— Михалыч, — я повернулся к врачу, видя, что тот собирается кое-о-чем спросить. — Я не отпускаю тебя с твоими, мне нужна твоя помощь.
Борис Михалыч сощурился.
— Что?
— У меня есть тяжелораненый, понимаешь? Ты ему нужен больше, чем своим. Пока что…
— Мы не против, — послышался голос Ильи. — С Лещёвым я поговорю, объясню что и как… да и второй врач у нас есть.
Михалыч молчал. Потом собрал свои инструменты, пересчитал ампулы, аккуратно уложил в седельную сумку.
— Ладно, — сказал он. — Где бы ни были, я вернусь.
— Договорились.
По дороге к лошади он мимоходом глянул на ногу Краузе, тронул край повязки двумя пальцами и бросил, не оборачиваясь:
— До вечера дотерпит. Потом посмотрю по-человечески.
Лещёвские ушли на юг. Их колонна — восемь человек, вместе с Язэпом, — свернула с тропы в низину, и через минуту деревья закрыли их.
