Читаем Дикость онлайн бесплатно

«Дикость» — повествование, заключенное в самые суровые из возможных запретов. Темы, этот текст, для большинства читателей станут источником к которым прикасается глубочайшего смущения или даже оскорбят хрупкие границы привычной морали. Эта книга создана лишь для отважных, для тех, чей разум свободен от предубеждений, и для тех, кто жаждет обнаружить любовь даже там, где для неё, казалось бы, не осталось ни имени, ни места.

На этих страницах вас ожидают предельно откровенные сцены сексуального характера и насилия, способные оставить после себя долгий эмоциональный отзвук. Если ваша душа трепещет перед запретным или ищет покоя, — закройте эту книгу. Она не для вас.

Серьёзно. Вы предупреждены.

Не говорите после, что вас не старались удержать.

Вам предстоит морщиться от каждой строки, сжиматься внутри от неловкости, отступать в тень сомнений снова и снова.

И если в вашем сердце уже шевельнулась хоть капля неуверенности — остановитесь. Вероятно, идти дальше не стоит.

Но если за этим предостережением вы различаете не страх, а зов любопытства… если вы чувствуете, как в вас отзывается бесстрашная, тёмная часть души, готовая довериться проводнику в эту бездну… тогда сделайте шаг.

Эта история написана для вас.

Рид

Прошлое

Потерять ребёнка — это тишина, в которой перестаёт биться вселенная. Каждый родитель носит этот страх глубоко в рёбрах, как второе, холодное сердце. Он просыпается в шелесте воды в аквапарке, в щелчке автомобильного ремня, в тишине опустевшей комнаты после детского сна. Он живёт там каждую секунду, каждый день, без права на перерыв или забвение. Это чудовище, притаившееся в самых глубинах сознания, которое лишь ждёт своего часа, чтобы вырваться и поглотить весь свет, всё тепло, всё, что когда-то имело смысл.

Большинству суждено лишь украдкой всматриваться в эту бездну, отшатываясь от её края. Остальным — познать её вкус на собственной коже. Узнать, каково это — смотреть, как частицу твоего сердца опускают в землю. Слишком рано. Невыносимо, неумолимо рано. Нам приходится наблюдать, как супруги превращаются в призраков, выбирая объятия тьмы вместо тепла оставшихся рядом живых. Все мы, потерявшие дитя, узнаем, как воспоминания вырываются из груди с каждым вздохом, чтобы рассыпаться пеплом под холодным ветром. Новым воспоминаниям неоткуда взяться — лишь старые, стремительные, ускользающие сквозь пальцы, как вода.

— Папа?

Её голос, такой похожий на голос её брата-близнеца, одновременно — бальзам и лезвие. Он ранит и утешает одним дыханием.

Мы с женой потеряли сына. Но Девон потеряла вторую половину своей души. Того, с кем делила первое в мире тёмное, тёплое пространство. Они были двумя нотами одной мелодии, двумя крыльями одной птицы. Всегда чувствовали настроение друг друга, подставляли плечо, не дожидаясь просьбы. Брат и сестра, которые даже в десять лет не омрачали дом ссорами.

Они смеялись.

Они пели.

Они играли.

Они любили друг друга с чистотой, которая теперь кажется древней легендой.

— Папа?

Я сжимаю переносицу, мечтая о ещё одном глотке виски, но бутылка уже пуста. Сегодняшний вечер поглотил её целиком. Ничто не способно заглушить эту боль, пронзающую насквозь, разрывающую всё внутри. Ничто, чёрт возьми.

— Да, Пип?

Когда она была совсем крохой, её голосок казался тихим писком на фоне громкого, буйного ручья смеха её брата. Я звал его Роуди — неугомонный скиталец, а её — Пип, маленькая пташка.

В груди снова пульсирует рана, глухая и немигающая.

— Я скучаю по Дрю, — её голос становится шёпотом, пропитанным такой тоской, что воздух в комнате словно тяжелеет.

Я откидываюсь в кресле, позволяя взгляду утонуть в лице дочери. Она — единственное дитя, оставшееся у меня на этой земле. В свои десять лет она уже высокая и стройная, как молодой тростник. Её огромные голубые глаза, некогда бездонные и ясные, теперь полны тревожной глубины, в которой отражается наше общее безумие. Оба её родителя сошли с привычных рельсов, заблудились в собственной тьме.

— Я тоже, детка.

Я шлёпаю себя по колену, старый, почти забытый жест. Она подбегает и вжимается в меня, как в те времена, когда мир был огромным и безопасным. Обняв её, я вдыхаю запах её волос — тот же шампунь, что пах на волосах Дрю. Из моего горла вырывается что-то уродливое, рычащее, сдавленный стон твари, которую я в себе ношу. «Мне так жаль», — выдавливаю я сквозь спазм, и горячие слёзы льются без спроса, оставляя солёные тропы на её макушке.

Она всхлипывает, а я обнимаю её ещё крепче, будто могу вдавить её обратно в своё сердце, в самое защищённое место. Психолог твердит: мы должны быть крепостью для оставшегося ребёнка. Но Сабрина не может поднять свою прекрасную, сломленную голову с подушки. Значит, это моя ноша — собрать осколки нашей семьи и попытаться склеить их в подобие целого. Порой я сомневаюсь, не слишком ли мы разбиты. Не окончательно ли? Не навсегда ли потеряны?

— Мама любила Дрю больше? Поэтому она теперь такая грустная и не говорит со мной? — Голос Девон дрожит, как паутина на ветру. Её маленькое сердце разбито вдребезги. Потерять брата и мать одновременно — быть может, это и есть самая страшная сказка, в которую она попала. Мне, взрослому мужчине, это невыносимо. Ей — как?

— Она любит тебя точно так же, ящерка, — звучит моё утверждение, твёрдое, как клятва. Моя рука скользит по её шелковистым, светлым волосам. — Просто ей нужно время. Ей очень грустно. Нам всем. И каждый из нас будет оплакивать его по-своему. Это нормально.

— Обещай, что ты всегда будешь со мной разговаривать, папочка. — Её глаза, полные слёз, смотрят на меня с мольбой чище любой молитвы. — Даже когда тебе очень грустно. Или страшно. Или ты злишься. Не оставляй меня одну. Пожалуйста.

Слёзы снова накатывают волной, заливая её волосы моей болью. Я плачу так беззвучно и сильно, что слова растворяются в горле. Всё, что я могу, — это кивнуть. Крепко целую её макушку и снова киваю, как марионетка, управляемая горем. Она протягивает к мизинцу свой — хрупкий, доверчивый. Я обвиваю его своим.

Это её «обещание на мизинце». Священный детский договор.

И я клянусь в душе, что буду говорить с ней. Что буду любить её. Даже когда тьма станет абсолютной и в мире не останется ни звука.

Хотя мой израненный разум не понимает, как может быть темнее, чем сейчас.

Ты можешь потерять и второго ребёнка, — рычит из глубины тот самый тёмный монстр, низко и настойчиво.

Я сжимаю её так крепко, будто могу своим дыханием отогнать эту мысль.

Кивок.

Поцелуй.

Ещё кивок.

— Обещаю, — выдыхаю я шёпотом, едва слышно, но она улавливает. Она всегда слышит меня.

— Я люблю тебя, папа.

Кивок.

Поцелуй.

Снова кивок.

— И я тебя люблю, моя Пип.

Будь я проклят, если допущу, чтобы с этой девочкой что-то случилось. Это не просто слова ребёнку. Это обет, который я бросаю тому уродливому монстру внутри, заставляя его отступить обратно в тень, в ту самую бездну, где ему и надлежит пребывать. Пока я жив, он не коснётся её.

Рид

Настоящее время

Сабрина смотрит в окно. Её лицо — загадочная территория за огромными солнцезащитными очками и слишком ярким, словно маской, макияжем. Моя рука сжимает её ладонь, но в ответ — лишь холодная пассивность, тишина, пропитанная резиной. Прошло шесть лет с тех пор, как не стало Дрю, а моя жена так и не нашла берега после того кораблекрушения. Депрессия стала не диагнозом, а её подлинным именем, второй кожей, которую невозможно сбросить. Потеря сына стала той последней каплей, что переполнила чашу, уже полную старых, невысказанных трагедий нашей семьи. После неё пути назад не осталось. Она растворилась. Исчезла.

Для меня потеря Дрю была самой сокрушительной болью из всех, что я знал. Она была осязаемой. Настоящей, как нож в рёбрах. Ужасающей в своей окончательности. И всё же я не мог позволить себе погрузиться в небытие — потому что рядом оставался наш второй ребёнок. Она дышала, билось её сердце, и она отчаянно, как росток к свету, нуждалась в любви.

Так мы с Девон и выживали — день за днём, шаг за шагом, в то время как Сабрина навсегда осталась в прошлом. В том времени, где он ещё существовал. Она стала пленницей воспоминаний, которые они делили, застывшим силуэтом в кадре, которого больше нет.

Этот переезд — моя последняя, отчаянная попытка вырвать её из той реальности. Авось. Моя последняя надежда на чудо, рождённое не из молитвы, а из действия.

«Согласно данным Коалиции по охране дикой природы суши и воды, вероятность быть убитым собакой в сорок пять раз выше, чем медведем, — щебечет у меня за спиной Девон, вытягивая длинную, уже почти взрослую ногу и подталкивая меня локтем. — Вероятность быть убитым пчёлами — в сто двадцать раз выше. Молнией — в двести пятьдесят раз». Наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида, и я не могу сдержать усмешки. Эта девочка и её арсенал бесполезных фактов.

— Жаль, что мы запаслись спреем от медведей, а не от собак и пчёл, — дразню я её.

Её глаза скрыты за очками, такими же огромными, как у матери, но улыбка, что появляется на её лице, — широкая, беззаботная, живая. В шестнадцать она — само сияние, энергия, собранная в изящном, высоком теле.

— Как думаешь, сколько медведей мы увидим, пап? Одного в месяц? Двух? Может, одного в неделю?

Сабрина едва заметно напрягается на своём месте. На все этапы этого грандиозного переселения она реагировала тихим, ледяным спокойствием. Лишь медведи заставили в ней шевельнуться настоящий, животный страх. Я поклялся ей тогда, что не позволю ни одному зверю даже близко подойти.

— Мой приятель, который взял творческий отпуск в глуши на Аляске, говорил, что видел по несколько штук в день. Здесь их царство. — Я усмехаюсь, глядя на отражение дочери. — Но для таких случаев Бог и создал стволы.

— Папа! — в её голосе столько драматичного укора. — Не смей в них стрелять!

Я пожимаю плечами, ощущая тяжесть ответственности на них. — Не могу этого обещать, Пип. Если выбор встанет между жизнью медведя и безопасностью моей девочки, поверь, я выберу тебя без тени сомнения.

Сабрина тихо фыркает. — Ладно тебе, Дэви Крокетт.

Девон хихикает с заднего сиденья и протягивает матери брошюру, подхваченную на последней заправке перед въездом в самое сердце дикой местности.

— Посмотри на карту, мам. «Страна медведей» — вот как её здесь называют. Держу пари на пять баксов, папа попытается застелить весь дом шкурами.

Сабрина принимает брошюру, её взгляд скользит по ярким картинкам. Губы сжаты в тонкую, неодобрительную нить. Сейчас она, должно быть, пытается проглотить эту новую, неудобоваримую реальность. Через шесть часов, если дорога не съест нас окончательно, мы будем в самой гуще наших владений.

Я ликвидировал свою многомиллионную компанию по торговле недвижимостью и купил тысячи акров аляскинской глуши. Решение созрело после одного унизительного инцидента в самом элитном загородном клубе Калифорнии. Сабрина дала пощёчину женщине, которая, как ей показалось, неподобающе говорила с её сыном. Вспыхнул скандал века — крики, слёзы, отборный мат. Нас изгнали пожизненно. Но хуже было другое — её неистовство, снятое на десятки телефонов, разлетелось по сети с быстротой лесного пожара, испепелив репутацию, которую мы годами с таким трудом выстраивали.

Я действовал стремительно. Вместо того чтобы наблюдать, как клиенты один за одним покидают «Jamison Enterprises», я начал ликвидацию. На это ушёл почти год; ещё столько же — на планирование. И вот мы здесь, на пороге нового бытия. Втроём. Вне зоны доступа. Как те самые сумасшедшие отшельники, над которыми Девон так любит подшучивать.

Когда я впервые заговорил об этом с женой и дочерью, я ждал сопротивления, особенно от Сабрины. Но первой меня, к моему удивлению, поддержала Девон. Мы договорились с её частной школой — она утроила нагрузку, чтобы экстерном закончить выпускные классы. Моя дочь, умная, справилась с этим с треском. Убедить Сабрину было сложнее. Она не видела моего видения, не понимала его. Её жизнью был наш особняк за миллионы в Сан-Франциско, её храмом — комната, заваленная фотографиями и вещами Дрю.

Но я сумел до неё достучаться. Сказал, что она может взять все эти воспоминания с собой. Что Дрю, наш маленький дикарь, обожавший приключения, одобрил бы этот побег. Она согласилась. И вот мы здесь.

Грунтовая дорога вьётся сквозь стену из вековых елей и сосен, ведя к месту, которое должно стать нашим домом. В трейлере, что мы тянем за собой, — инструменты, гвозди, брёвна и надежда. Первое время будем жить в фургоне, пока я не возведу наш сруб. Вместе, как настоящая семья, мы построим новую жизнь. Создадим воспоминания, в которых будет место счастью, свободному от яда внешнего мира.

Я — сирота, у меня нет родни, которой было бы до нас дело. Родителям Сабрины, надменным и холодным, мы обещали навещать их раз в год. В остальном — мы свободны. Или должны стать такими.

«В Университете Аляски — один из самых высоких уровней студенческих самоубийств в стране, — выдаёт Девон очередной «утешительный» факт. — Похоже, о колледже можно забыть».

Я качаю головой, не отрывая взгляда от дороги. — Два года, Пип. Ты обещала. Это было одним из условий.

Наш сибирский хаски Бадди, словно в знак протеста, звонко лает. Я принёс его домой через полгода после потери Дрю. Он не заменил брата, но стал для неё верным, пушистым якорем.

Девон причмокивает, и в её смехе слышится лёгкий вызов. — Не вини девушку за попытку, пап. Чему может научить меня колледж, чего я ещё не знаю?

— Хорошим манерам, — ворчу я в шутку.

Сабрина тихо хихикает. — Или как найти парня.

— Нет, никаких парней, — провозглашаю я с напускной драматичностью, за что получаю громкое фырканье с заднего сиденья.

— Как скажешь, папочка.

— Просто будь собой, Пип. Не пытайся быть «крутой». Ты не такая.

— Она права, — вступает Сабрина, и на её лице, словно луч сквозь тучи, мелькает настоящая улыбка. — Ты не модный. Ты уже старый.

— Что ж, пока ты ходила на массажи, — указываю я на Сабрину, — а ты выкладывала селфи в Snapchat, — киваю в сторону Девон, — я ходил на курсы выживания. И рубил лес для практики. Может, я и не в тренде, но я практически бог. Бог Великого Неизвестного.

Обе мои девочки смеются, и в этот момент сердце в груди делает попытку вырваться наружу, наполненное такой острой, почти болезненной нежностью. Именно этого нам и не хватало. Этого лёгкого, хрупкого звука.

— Где мама? — спрашиваю я, заходя в тесный, но уютный фургон. Бадди проскальзывает следом и сразу несётся к Девон, тычась влажным носом в её щёку.

Она отстраняется, вытирая лицо, и отрывает взгляд от книги, хмурясь.

— У нее опять голова болит.