Читаем Прекрасная новая кукла онлайн бесплатно

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Чтобы полностью погрузиться в эту историю, вам предстоит пройти путь от «Прекрасных украденных кукол» через «Прекрасных потерянных кукол» и остаться достаточно… травмированными, чтобы жаждать продолжения.

Эта книга содержит сцены, способные затронуть чувствительные струны души. Но если вы прошли первые две части без серьезных психологических срывов — вы справитесь. Возможно.

Пожалуйста, читайте осознанно. И мы просим вас: в своих отзывах берегите тайны сюжета. Позвольте другим ощутить холодный ужас и жгучее напряжение в тот самый момент, когда они наступят. Помните: тех, кто распространяет спойлеры, ждет личная месть Бенни…

Огромное спасибо, что остаётесь с нами в этом мрачном, захватывающем путешествии. Ваша поддержка — лучший подарок для тех, кто выжил, чтобы рассказать эту историю.

Для всех куколок, что больны, больны, больны,

Кто требовал Бенни скорей, скорей, скорей,

К&К уловили намёк, и пошёл их замысел, замысел, замысел,

И явилась история, дымящаяся от жара, жара, жара.

Приложив пальцы к клавишам, они печатали, печатали, печатали,

Надеясь, что их рассказ оправдает весь хайп, хайп, хайп.

Так беги же, куколка, к своей кроватке, кроватке, кроватке,

И не выходи, пока не прочтёшь историю до конца, до конца, до конца.

«Правильно, неправильно... Слова для тех, кто боится. Я предпочитаю ощущения. А грех… оставляет на пальцах более липкий, честный след».

- Бенни

НОВАЯ

БЕННИ

Рубец на правом плече — не шрам. Это ошейник из плоти, туго затянутый самой жизнью. Он тянет кожу, сковывает движение, напоминая: здесь вошла пуля. Та самая. Её пуля. Я срываю стебель сухой травы, и он хрустит в пальцах, как мелкие кости. Здесь, в этом пекле, я стою четыре часа. Ровно. Как отмеренный срок. В метре от нашего проклятого дома. В метре от того места, где всё началось и… где всё должно было закончиться.

Бутылка с водой в моей руке — последняя связь с миром, который думает, что я мёртв. Я откручиваю крышку, и звук похож на щелчок предохранителя. Пью. Вода — безвкусная, мёртвая. Остатки выливаю на голову. Она стекает по лицу, по шее, смешиваясь с потом, — будто я плачу. Но я не плачу. Я пылаю.

Солнце. Оно не светит — оно прожигает. Так же, как в тот день. День, когда я увидел Её. Мою маленькую грязную куколку. Она была не просто юной. Она была создана — из солнечного света, из дерзости, из той плоти, что так сладко пахнет страхом. Хорошенькая куколка. Солнце играло в её волосах, зажигая в них адское золото. Простое платье прилипло к телу, как вторая кожа, как обещание. А рядом… её тень. Сестра. Сломанная куколка. Уже тогда в её глазах читалась та трещина, в которую я позже волью всю свою тьму.

Она гладила мои творения. Мои фарфоровые лики. Её маленькие, бледные пальчики скользили по холодному глазурованному совершенству. А потом она вздохнула. Вздох был таким тихим, таким… жадным. Она обняла куклу, прижалась к ней щекой, впитывая фальшивую нежность.

«Хорошенькая куколка для хорошенькой куколки», — прошептал я тогда. Голос был слаще патоки, тише шелеста крысиных лапок за стеной.

Они подняли глаза. Две пары. Одна — яркие угли, в которых уже тлел мой отражённый огонь. Другая — потухшее стекло. Моё сердце ударило в рёбра один раз, тяжело и глухо:

ТУК.

Потом ещё:

ТУК.

И ещё:

ТУК.

Так бьётся молоток, забивающий гвоздь в крышку гроба. Кукла была забыта. Они смотрели на меня. А я смотрел в самую суть. В ту робкую, дикую, грязную истину, что пряталась в глубине глаз моей будущей собственности.

«Мы не можем ее купить», — выпалила она. Моя идеальная. Но щёки её пылали румянцем позора и… волнения. Она уже знала. Чувствовала крючок под рёбрами. Понимала, что уже принадлежит мне.

Взять её было до смешного просто. Как сорвать цветок. Как перерезать горло. А разрушить… О, как сладко она разрушила всё потом! Выстрелом. Предательством. Холодным металлом в моей плоти. Она украла у меня не жизнь — она украла финал. Нашу красивую, вечную историю в грязи и тьме.

Она изменилась. Годы, которые должны были быть моими, пролетели мимо, как пули, оставляя в воздухе запах пороха и её чужого счастья. Я недополучил. Недослушал её криков. Недолюбил.

Воспоминания теперь разлетаются, как подстреленные вороны, с карканьем падая за чёрный остров нашего дома. Я жду. Моё терпение — не добродетель. Это кислота, что годами точила камень моей ярости. Я многого добился с той ночи. Ночь, когда она МЕНЯ УБИЛА.

Она даже не удосужилась проверить пульс. Не обыскала пепел. Не нашла костей. Она просто захлопнула дверь нашей истории и вообразила себя свободной. Вообразила, что я — просто плохой сон, который забывается на рассвете.

Какая же ты ГЛУПАЯ, КУКОЛКА.

Какая слепая, ничтожная, жалкая ИГРУШКА.

Они оба ошиблись.

ДЕЛИТАНТЫ.

Три года назад

«Что ты задумала?» — мой голос глухо ударяется о стены камеры. Я вглядываюсь в её лицо, стараясь прочесть то, что скрывается за этой странной, почти безмятежной маской. Она захлопнула дверь изнутри. Заперла нас вместе.

«Я заставляю нас посмотреть правде в глаза, — её шипение наполнено холодной, безжалостной решимостью. — Мы заперты здесь, чтобы признать то, что натворили, и получить по заслугам».

Получить по заслугам? Боже, она совсем не понимает! Мэйси… Мне пришлось это сделать. Она была не просто сломана — она рассыпалась, как испорченный механизм, готовый поранить любого, кто к ней приблизится. Я любил её, разве не очевидно? По-своему. Почему она отказывается видеть? Я защищал нас обоих!

Я зажмуриваюсь, ударяя кулаками по вискам, пытаясь заглушить нарастающий рёв в собственной голове. «Она была неисправима, ты же сама видела! Мы не могли её починить, она бы нас уничтожила!» — слова вырываются сквозь плотно стиснутые зубы, пропитанные отчаянием и яростью.

В ответ она издаёт низкое, гортанное рычание, какое бы исходило от загнанного зверя. «Не её, Бенни. Тебя. Ты — тот, кто треснул до самого основания. Ты — гниющая сердцевина всего этого кошмара».

Всё внутри меня замирает и каменеет. Кости становятся тяжёлыми, как свинец, а кровь, кажется, густеет и перестаёт течь. «Не смей… никогда больше не смей говорить такое», — произношу я с тихой, смертельной чёткостью.

Её тело вдруг содрогается в рыдании, и она едва удерживается на ногах, обмякнув. «А твой отец? — выкрикивает она, и слёзы, кажется, льются прямо из её искажённого болью лица. — Он годами насиловал, калечил девочек! А ты… ты просто позволил этому чудовищу жить! После всего, что он сделал с Бетани!» Её указательный палец вонзается в воздух, направленный прямо в меня. Я смотрю на него, и это будто лезвие, нацеленное прямо в горло. Она ударила в самое святое. Бетани была неприкосновенна. И она использует её память, чтобы ранить меня, потому что сама истекает болью.

Но она одумается. Поймёт, что Мэйси ей не нужна. Что нужен только я. Мы самодостаточны. Мы — всё друг для друга. Мы будем вместе. Навсегда.

«Он… служил своей цели», — говорю я, и это одновременно и правда, и величайшее упрощение.

«Ты мне отвратителен», — выплёвывает она в ответ. Но я знаю — это лишь вспышка. Гнев выгорит, как всегда. Оставив после себя лишь пепел и усталость.

«Что ж… это можно изменить», — мягко, почти убаюкивающе говорю я, делая осторожный шаг вперёд. Шаг, полный намерения и власти.

«Нет». Её рука резко взлетает, ладонью вперёд, создавая невидимый барьер. И только теперь я замечаю. Наручников на её запястьях нет. Только бледная полоска кожи, где когда-то сидел холодный металл.

Как она…?

«Сегодня всему приходит конец, грязная куколка», — провозглашаю я, и мой голос звучит как погребальный звон, низкий и неумолимый.

«Абсолютно верно, — она резко встряхивает головой, и с её губ срывается короткий, хриплый звук, похожий на сдавленный смешок. — Конец всему».

Я наклоняюсь. Пальцы нащупывают знакомый прохладный цилиндр в складке носка. Шприц. Моё последнее, безотказное убеждение.

«Что это, чёрт возьми, такое?» — её голос обрывает мои мысли, пока я выпрямляюсь, и она указывает на предмет в моей руке.

Но мой взгляд уже не на ней. Он скользит к пистолету в её руке, а затем устремляется за решётку, к пустому стулу. Девочки нет.

Она пришла не одна.

Предательство. Горькое, окончательное. Она нарушила самое главное правило. Наше правило.

«Ты… привела кого-то с собой?» — вопрос вырывается сам собой, и в нём слышится не только ярость, но и ранящее недоумение.

Она усмехается, и в этом звуке столько презрения, что воздух кажется гуще. "Бенджамин, теперь я никогда не буду одна. Со мной всегда будет он - Диллон. Не ты, урод. Только Диллон».

Бенджамин. Она произносит моё полное имя. А имя Диллон висит в проклятом воздухе между нами, как осквернение.

Ярость, острая и всепоглощающая, пронзает меня насквозь. «ТЫ не выйдешь! Нет! Ты не сбежишь снова! Ты моя! Моя!», — говорю я, и это не угроза. Это обет. Закон, высеченный в камне.

Она покачивает пистолетом в руке, оценивая его вес. «Сейчас оружие в моих руках, Бенни. Твоё время власти закончилось!».

Я позволяю губам растянуться в ухмылке. Шприц холоден и надёжен в моей ладони. «Ты можешь выстрелить. Но даже тогда я успею добраться до тебя. Мы уйдём вместе. И у нас впереди целая вечность… чтобы ты наконец осознала, что любишь меня».

Она прищуривается, в её взгляде мелькает расчёт. Она взвешивает варианты. Какие варианты?! Их нет! Мы созданы друг для друга, ты же знаешь это!

Я делаю резкое движение вперёд. И она выпаливает слова, от которых земля уходит из-под ног:

«Я беременна».

Моя рука замирает в воздухе. Дыхание перехватывает. Ребёнок. Наш ребёнок. Новая жизнь, чистая страница, вечность, воплощённая в плоти и крови —

ГРОХОТ.

Огненная молния впивается в плечо, отбрасывая меня назад. Я спотыкаюсь. Шприц выскальзывает из пальцев и с лёгким звоном катится по бетону. Я падаю на кровать. На ту самую.

Она стоит, смотрит сверху вниз. Затем поднимает ногу и с решительным хрустом раздавливает шприц каблуком.

Но внутри неё… Мой ребёнок. Наше продолжение.

«Ты… правда беременна? Мы… мы создали ребёнка?» — мой собственный голос кажется мне чужим, полным неподдельного изумления и чего-то ещё, чего я не могу назвать.

Холодное железо смыкается вокруг моего запястья. Наручники. Она защёлкивает их. Затем вторые. Боль в плече пульсирует огнём, но она приглушена этим новым, ослепительным знанием.

У нас будет ребёнок.

Дверь с скрипом открывается. В проёме возникает он. Диллон. Гнусное животное. Как он смеет вторгаться? Я убью его. Медленно. Он не отнижет у нас этот миг.

«Наш малыш…» — выдыхаю я, не отрывая взгляда от своей куклы. От её прекрасного, непокорного лица.

Диллон проходит мимо неё, своим телом заслоняя её от меня. Наклоняется и поднимает с кровати… это. Сломанную куклу. Мэйси. И уносит, не глядя назад. Оставляет нас одних. Как и должно быть.

«Ребёнок не твой, Бенни». Её голос звучит с ледяной, неоспоримой чёткостью. «Смерть не может породить жизнь. Сколько бы ты ни пытался уничтожить меня своим тленом — у тебя не вышло. Ад ждёт тебя. Твоё время здесь истекло. Этот ребёнок — сама жизнь. И он не имеет к тебе ничего общего».

Она лжёт. Она не может не хотеть этого. Не может.

Она отступает к двери, не опуская пистолета. Но оружие ей уже не нужно — её слова наносят куда более глубокие раны.

Дверь захлопывается. Щелчок замка звучит оглушительно громко в мёртвой тишине.

Он снова рядом с ней. Прикасается губами к её виску. Мерзкими, чужими губами.

«Всё в порядке?» — спрашивает он, и в его голосе фальшивая забота.

«Всё в порядке, — отвечает она ему, и её голос звучит твёрдо. — Я справлюсь».

«Я знаю», — говорит он и уходит, оставляя её наедине с тем, кому она принадлежит по праву.

Она знает. Она должна знать. Кто её истинный хозяин. Что растёт в её чреве.

«Ты лжёшь…» — бормочу я в опустевшую комнату. Но сила уже возвращается ко мне, подпитываемая яростью. Я дёргаюсь, и дурацкие наручники бренчат о металл кровати. Она правда думает, что эти игрушки могут меня удержать?

Глупая. Слепая куколка.

Ты всё поймёшь. Когда наш ребёнок родится. Когда он посмотрит на тебя моими глазами. Тогда ты вспомнишь всё. Кто ты. Чья ты.

Навеки.

Я медленно поднимаюсь с пола, и каждое движение отзывается в теле огненной волной — именно там, где она решила оставить свой укол. Адреналин ярости заставляет мышцы слушаться сквозь боль, пока она наблюдает за мной с тем же холодным, оценивающим взглядом, которым разглядывают насекомое перед тем, как раздавить.

Она играет. Забавляется. И я терпеть не могу, когда играют со мной.

— Открой эту чёртову дверь! — мой голос — не крик, а низкое, сдавленное рычание, исходящее из самой глубины груди. — Почему ты не слушаешься?! Я владею тобой! Открой, блять!

Её смех — лёгкий, почти воздушный — эхом отдаётся в каменных стенах. Он напоминает мне смех её сестры. Тот же оттенок безумия, та же тонкая трещина в самой основе реальности. Этот ублюдок Диллон сломал в ней что-то. Исказил. Но это временно. Я знаю её истинную сущность — она очнётся. Она должна.

— Власть? — её голос звучит почти задумчиво, пока она смотрит на свои теперь свободные руки. — У тебя никогда не было настоящей власти, Бенни. Была только иллюзия. А иллюзии сгорают первыми. Я оставлю тебя здесь. Чтобы ты гнил в этой клетке, которую построил для нас. Надеюсь, запах крови моей сестры въестся в тебя так глубоко, что ты будешь чувствовать его даже во сне. Надеюсь, он будет последним, что ты почувствуешь, прежде чем твоё сердце перестанет биться от жажды.

Она не посмеет. Не может.

Я снова дёргаю наручники. Металл врезается в плоть, но боль лишь подливает масла в огонь ярости.

— Открой дверь! — я бросаюсь вперёд, всем весом ударяясь о массивную деревянную панель. Она даже не дрогнула. Я и не ожидал. Я сам выбирал эти материалы. Сам проектировал запоры. Чтобы мои куклы были в безопасности. Чтобы ничто извне не могло их забрать.

— Я сказал, ОТКРОЙ! — рёв вырывается из меня, наполненный такой первобытной яростью, что стены, кажется, содрогнулись.

Она лишь качает головой, и в её глазах внезапно появляется что-то, похожее на… сожаление? Нет. Это не может быть сожаление.

— Ты никогда не слушал меня... думаешь, я стану слушать тебя?, — её голос становится тихим, почти шёпотом, полным усталой горечи. — Прощай, Бенни.

И она поворачивается, уходит, оставляет меня в каменном мешке. Но она знает. Чёрт возьми, она отлично знает — я пойду за ней. Именно поэтому она не добила меня сейчас. Несмотря на весь этот яд, что этот детектив-ублюдок влил ей в уши, она любит меня. Глубоко, в самых тёмных уголках своей души, она тоскует по тому, чтобы я пришёл и забрал её обратно.