Читаем Девушка с глазами цвета ветра онлайн бесплатно

— Бать, ну фотку-то могли на афишу и поприличнее найти.

Чертовы зумеры, когда им вообще что-то нравится? Разумеется, кроме себя, любимых. Тактичность, деликатность? Нет, не слышали. А фотку для афиши я, кстати, выбрал сам. Потому что на ней я такой, какой есть. Не приглаженный, не прилизанный, не отфотошопленный. Андрей Ветров собственной персоной и всеми своими годиками.

А годиков послезавтра стукнет аж целых пятьдесят два. Совсем взрослый мальчик. Хотя и говорят, что мужчина от мальчика отличается только стоимостью игрушек. Афиша эта к праздничному концерту в «Черном лисе». Традиция у меня такая — день рождения отмечать концертом. С самого начала, вот уже больше тридцати лет.

Да, в позапрошлом году отпраздновали сразу мой полтос и тридцать лет нашей группе «Перевал». Как у классика, иных уж нет, а те далече. Только я, басист Витька и ударник Миха — вместе с самого начала. С репетиций в дедовом гараже, с сейшенов-квартирников. Все было — от вписок и клубов до стадионов. И продолжается.

— Бать, а может, тебе бороду сбрить? Сразу помолодеешь. Годика на три. А то и на все пять.

— Дань, а может, тебе башку помыть?

Башка у него ультрамодная. Корни черные, концы светлые, виски бритые. Макушка стоит дыбом, уложенная гелем. А глаза бледно-голубые, прозрачные. В общем, хаски — полный распиздяй. Но если как следует поскрести, под ним обнаружится ботан с красным дипломом Политеха, высокооплачиваемый аналитик данных, по-буржуински data scientist.

Девки от него млеют. И от глаз, и от хорошо подвешенного языка. А также от зарплаты и от тачки стоимостью в неплохую квартиру. Квартира, кстати, тоже есть. Тачку купил сам, с квартирой помог я. В общем, перспективный жених, но в хомут не торопится. Раньше тридцати, говорит, не женюсь. Гуляет в свое удовольствие, меняет подружек под цвет одежды.

Веронике это не нравится, она хочет внуков.

Ник, зачем тебе внуки, говорю ей. Сейчас ты еще вполне молодая женщина. А внуки появятся — станешь бабкой.

Мы в разводе уже десять лет, но отношения сохранили приличные. И из-за Даньки, и потому что работаем вместе. Она мой продюсер, хотя, как мне кажется, скорее, администратор. Но если ей хочется быть продюсером — ради бога.

— Бать, а бать…

Да отстанешь ты уже, душнила? Что еще не так?

— Помнишь Иду? Ну брюнетка в синем платье. В «Девятом небе».

Брюнетку помню смутно. Заглянул в клуб поздравить Даньку с днем рождения, затащили за стол. Какая-то малолетка в синем терлась рядом, трещала, что выросла на моих песнях. Ну так себе комплимент, конечно.

— И что? Она беременна?

— Нет. Она на тебя запала.

— Дань, я не настолько стар, чтобы пускать слюни на школьниц.

— Она не школьница, ей двадцать три. Ваша фанатка.

— Наши фаны уже внуков нянькают.

Дожились, сын отцу девок подсовывает. С этим миром определенно что-то не так. Или это я старею? Обвинять мир в неправильности — тревожный звоночек. Следующим шагом будет «вот в наше время…» Ну а потом кефир, клистир и… все дела.

— Ну дело твое. Ладно, бать, я поехал. — Данька встает, идет в прихожую, я за ним. — Подскочу в клуб. Плюс один.

— С Олей?

— С Галей. Может быть. Посмотрим.

Он меня с ними методично знакомит. Ну как же, все хотят познакомиться с Ветровым. Даже если не слушают ничего, кроме голимой попсы. А я имена не успеваю запоминать. Только что ведь Оля была.

Концерт в субботу. Пятница — внезапно «день тишины». Ничего. Абсолютно ничего. Я настолько привык к вечной суете: встречам, поездкам, записям, репетициям, концертам, — что день полного безделья воспринимается как нечто странное и тревожное. Бывает так, что едешь поздно вечером по загородному шоссе, и вдруг по обе стороны ни одной машины, ни сзади, ни спереди. Становится жутко, и лезет в голову всякая дичь.

В детстве у меня была книга про мальчика Палле, который проснулся и обнаружил, что он один на всем свете. Так вот день без суеты — как пустое шоссе и Палле, оставшийся в полном одиночестве.

Рука сама тянется к телефону.

Позвонить? Алисе?

«Ах, Алиса, как бы нам встретиться?..»*

Да никак. Уходя, уходи. Я ушел. Мы встречались три года. Она хотела большего, я — нет. Когда это противоречие стало непримиримым, пришлось расстаться. Зачем морочить голову хорошему человеку. Ей всего тридцать пять. Еще есть время выйти замуж, родить ребенка, а я — пас.

За десять лет после развода женщин было немало. К завистливому удивлению сверстников, вышедших в тираж.

Вот ведь собака Ветров, чем старше, тем интереснее становится.

Генетика, смеюсь в ответ.

Генетика, да. В отца. Тот в семьдесят на горных лыжах катался и девок клеил. Я не катаюсь, но спортзал никто не отменял. Плюс притяжение иного свойства, хотя я даже в молодости этим не пользовался.

Ладно, ладно… не злоупотреблял, так вернее. Не пользоваться славой — да нахер она тогда нужна?

Так вот про женщин.

Когда-нибудь я стану старым. И до этого не так уж далеко, потому что время с каждым годом бежит все быстрее. Когда-нибудь это случится, и я пойму, что надо заканчивать. Да, рокеру можно быть старым, как Мик Джаггер. Но, надо признать, я не Мик Джаггер. И даже не Бутусов. Я — Ветров. Это не хорошо и не плохо. Это просто факт. И поэтому я уйду, когда пойму, что пора.

И вот тогда… я хочу, чтобы тогда со мной была женщина, с которой не страшно дойти до края жизни. Последняя женщина.

С Вероникой мы прожили вместе девятнадцать лет, но даже в самые лучшие времена не было этого ощущения — что она последняя. Хотя я ей не изменял. Словно подсознание намекало, что брак наш — как круги на воде.

Телефон взрывается рок-н-роллом. Легка на помине!

— Привет, Дюша!

Когда-то давно просил ее так меня не называть. Липко и противно, как растаявший в кармане леденец. Потом смирился. Тут было легче забить, чем настаивать.

Всякие технические моменты по концерту — как обычно. Спрашиваю насчет проданных билетов — равнодушно, так, словно мне без разницы.

— Почти все. В вип-зоне немного осталось, но, думаю, завтра разберут. Тебе еще нужны проходки?

— Пожалуй, нет. Кому хотел, уже раздал.

Когда-то проданные билеты были эквивалентом денег. Сейчас — другое. За тридцать лет я обеспечил себя так, что до конца жизни точно хватит. Даже если проживу каким-то чудом еще столько же. Даже если случится еще какой-нибудь лютый финансовый пиздец. Много яиц и много корзин — что-то да останется. Но деньги никогда не были для меня главным. Скорее, материальным выражением эфемерного успеха. Если бы мы не смогли разогнаться, я все равно писал бы песни, играл и пел. Пусть даже исключительно в холодной трубе**.

Сейчас проданные билеты — свидетельство того, что нас еще слушают. Что мы еще нужны. Что помнят и любят старые фаны, просто любят новые, молодые, которые, как та нахальная девчонка, выросли на наших песнях. Ну, или просто узнали их, когда подросли. То, что распроданы почти все, приятно. «Лис» — клуб сам по себе небольшой, камерный, но народу вмещает прилично, и за столиками, и в фан-зоне.

Странно, но я почему-то волнуюсь. Как будто что-то должно случиться. Этот одинокий день чертова Палле — как напряжение перед грозой. Раньше никогда такого не было. Наоборот — азарт, как у охотничьей собаки. Мне всегда нравилось выступать, связь с залом будоражила, заводила.

А может, это и есть знак, что уже хватит? Или просто тягостное ощущение перед днем рождения: ну да, еще один год позади, еще на один год осталось меньше?

---------------------

*«Алиса», слова Д. Рубина, музыка М. Леонидова

**«труба» — подземный переход под Невским проспектом у метро «Гостиный двор»

 Утром это чувство не исчезает, наоборот, становится острее. Но сегодня Палле точно не один. С утра звонят все кому не лень, поздравляют, желают. Режим тишины нарушен.

Стою на лоджии, смотрю на Неву. Сейчас она свинцово-серая с тяжелыми мазками кобальта. Что-то крутится в голове, какие-то давно забытые строчки. И ведь даже термин есть такой — когда никак не можешь что-то вспомнить.

Пре-ске-вю…

Снова звонит телефон, а я как будто жду особого звонка. От кого? Не знаю.

Промелькнуло вдруг, исчезая: от самого себя из прошлого.

Ветер, ты не рехнулся?

Да, кажется, нет. Просто самый длинный день, впереди самая короткая белая ночь. Магия солнцестояния.

Что-то должно случиться…

Но вот наконец и вечер, еду на Маяковскую. После концерта там же банкет, только для своих. Мои уже собрались, проверяют инструменты, звукорежиссер — звук. Будет писать live, нужно особое внимание. Вероника, как всегда, бегает, хлопочет, машет руками. Иначе не может.

Потихоньку собирается народ, зал заполняется. За пять минут до старта выглядываю. Фан-зона забита, столики все заняты. Только один, недалеко от сцены свободен.

На разогреве у нас полудикая команда с кошмарным названием «Черная жара». Молодые ребята, талантливые и интересные, особенно подменный басист Антон. Готовы ездить по ебеням за гроши, еще не зажирели, еще живой голодный блеск в глазах. Их бы в хорошие руки. Намекал Веронике, но та отмахнулась: мол, мне не порваться. Надо бы ими заняться.

Мы тоже когда-то были такими. Никому, кроме горстки фанатов, не известными, но злыми и голодными. И назывались «Норд-вест». А потом я написал «Перевал», который нас подкинул и сделал узнаваемыми.

Если смотреть из сегодня — довольно примитивная песня и с большим пафосом. Идти наверх тяжело, цель впереди, за перевалом станет легко, но это путь вниз. Зато с мощным драйвом и прилипчивая — не отодрать.

«Норд-вест»? Это кто такие? Которые «Перевал»?

Ну вот так мы и стали «Перевалом».

Ищу в зале Данилу, нахожу — машет рукой. Рядом — та самая наша малолетняя фанатка. Инна? Нет, Ида. Неожиданно.

Ну нет, дети, гуляйте сами. Это без меня.

Пустой стол почему-то раздражает. Как плешь. Как прореха на штанах.

Да ладно, кто-нибудь сядет, когда начнем. Было бы из-за чего пениться.

Все, обратный отсчет. Поехали.

«Жара» играет три песни, вполне так отжаривая, и уходит. Народ, возбудившись, требует основное блюдо.

«Ве-тер! Ве-тер!»

Когда-то это было для меня самой желанной музыкой. Вполне по Карнеги: ничто так не услаждает слух человека, как его имя. Потом стало хоть и приятной, но рутиной.

Выходим, ребята! Теперь все за бортом. Только мы пятеро — и зал. Только музыка, только текст. Магия…

Краем глаза замечаю, что пустой стол занят. Две женщины, одна постарше, другая помоложе. Не вглядываюсь. Зачем? Занят — хорошо. Нет раздражающей дыры.

И все же что-то тревожит. Что-то не так?

Да, определенно что-то не так.

Играем одну за другой, зал на ушах, все отлично, но напряжение нарастает. Я чувствую его всей шкурой — оно как луч из зала. Как прожектор, который нашарил меня в темноте, поймал и ведет.

«Та, что всегда уходит»! — требует зал.

Сколько я написал песен, сколько выпустили альбомов, а есть те особые, которые поем уже три десятка лет, на каждом концерте. «Перевал», конечно. И эту тоже — о женщине, которая уходит, возвращается, уходит снова…

В моей жизни была только одна женщина, которая ушла от меня. Ушла и не вернулась. От остальных уходил я сам. Может, потому, что ни одну не любил так, как ее? А может, вообще больше никого не любил? Даже Веронику?

Вступление — знобящее, как утренний мороз, как серебро зеркала, в которое смотрится та, что всегда уходит. Как ее имя — острое, граненое, переливчатое.

Александра…

Так ее звали.

Страшно подумать, вчера ей должно было исполниться пятьдесят. А я запомнил ее двадцатилетней. Мы познакомились ровно тридцать лет назад, в мой день рождения. После квартирника на вписке Шлёмы Катценберга.

Так вот что крутилось в голове и на языке, когда утром смотрел на Неву.

«Девушка с глазами цвета ветра…»

Строчка из песни, которую написал о ней. Которую никто никогда не слышал.

Прожектор взгляда ловит меня, ослепляя на мгновение. Она сидит за тем самым столом. Та, что старше. Короткая стрижка, высокие скулы, упрямый подбородок. Глаз в полумраке не вижу, но точно знаю, какие они.

Меняющие цвет от свинцово-серого до ярко-синего. Как Нева. Как небо над Невой. Как ветер с Невы.

Саша. Александра…

Твою мать, не может быть!

 Двадцать второе июня. И мне сегодня тоже двадцать два. Тот зашибенный возраст, когда уже не сопливый щенок, зато все впереди и все возможно. А позади долбаный Политех — и зачем я только туда поступил? Ну потому что в армию тогда мало кому хотелось, да и предки зудели: надо иметь приличную профессию, музыка — это баловство.

Когда гоняли пинками в музыкалку и стояли за спиной, заставляя играть гаммы, было не баловство, а гармоничное развитие. А как забил на пианино и взял гитару, сразу оказалось, что валяю дурака.

В кармане ненужный диплом инженера-теплотехника, а я — по старой доброй рокерской традиции! — дворник. У меня служебная комнатушка в подвале, и там идет вечная туса. Кто-то спит, кто-то ест, кто-то шпилится за занавеской. Официально статью за тунеядство отменили три года назад, но где еще дадут жилье? Снимать? Мы пока что тратим больше, чем зарабатываем, выступая по клубам на разогреве.

А еще у меня есть ключ от дедова гаража, где давным-давно нет никакой машины. Там мы вот уже два года собираемся с парнями и играем до одури. Больше перепевки чужого, но и мое тоже. Я и швец, и жнец, и на всем подряд игрец. И поэт, и композитор, и аранжировщик. И выступления наши устраивать тоже приходится мне.

Роком я бредил еще со школы, лет с двенадцати. Как раз тогда и сбежал из музыкалки: достали гаммы, «Лунная соната», хор и сольфеджио. Сначала пропадал на Рубинштейна, потом крутился на «Камчатке»*. Знал всех, и все знали меня.

Ну как знали? Путается под ногами какая-то мелочь, ну и ладно, пусть. Сбегает за пивком. А я впитывал, как губка. Слова, мелодии запоминал с одного раза, шел в гараж, подбирал, пел. Родители, конечно, не знали, а деду было все равно, да он и не догадывался, что я стащил ключ.

Гитару купил сам. Мы тогда с друганом Котькой ходили фарцевать к интуристовской гостинице «Карелия». Фарцевать — громко сказано. Таких, как мы, звали «парагумщиками» — потому что клянчили «пару гумми». Смешно, но самые ловкие побирушки умудрялись за «смену» нааскать добрую жменьку жвачки, которую толкали в школе по полтиннику за штуку. Нас гоняли, конечно, и менты, и взрослые утюги, но я оправдывал свою фамилию: если что, улетал, как ветер.

Потом приспособились покупать в «Военторге» солдатские ремни, стоили они какую-то ерунду. Их сбывали иностранцам на Галере**, меняли в основном на сигареты, которые тоже продавали. Так и накопил. Сначала на простенькую школьную «Тонику». Ее с доплатой сменял на чешскую «Кремону», а ту на электрическую японскую «Ямаху».

«Яма» была здорово раздолбанной, но взрослые рокеры помогли привести ее в божий вид. Играя на ней, я чувствовал себя невъебенно крутым. Мне даже хватило нахальства слабать при Викторе его «Восьмиклассницу». Дело было как раз на «Камчатке». Он ржал до слез.

Мелкий, сказал, влепив мне щелбана, шел бы ты на хер.

Я не обиделся. И на хер не пошел. Потому что уже тогда был настырным и упертым.