Читаем Девушка, не ставшая третьей онлайн бесплатно
Девушка, не ставшая третьей
Человек на пороге старости вспоминает лучшие периоды жизни. Герой этой повести не отличается от прочих. Его фрагментарные, раздерганные воспоминания полны чувственности и одновременно безнадежны. Бывшее сорок лет назад сохранило яркость красок, но сегодня уже оценивается иначе, чем тогда. Вывод неоднозначен, хотя финал вселяет надежду.© Виктор Улин 2007 г. – фотография.© Виктор Улин 2023 г. – дизайн обложки.
Проза / Современная прозаОт вокзала «
Дрезденский вагон скорого поезда №246 сообщения «
Солнце висело низко, било в глаза; за нашими спинами на асфальте переплетались длинные тени.
Спешить было некуда, мы плелись медленно, глазели по сторонам.
Со стороны «
У каждого из «
Основной объем составляли общие запасы.
Согласно договоренности, по будним дням нас обещали кормить обедом на работе и ужином в студенческой столовой.
Завтраки и пансион выходных оставались нашей заботой.
Поэтому при подготовке к отъезду была сделана калькуляция, отряд закупил провизию.
Через две границы мы привезли добрую тонну круп, макарон, тушенки и прочей дряни, к которой в обычной жизни я бы не притронулся.
Помимо продуктов, позванивали ящики с водкой.
Провоз алкоголя подчинялся строгим правилам, командир приказал купить по две разрешенных бутылки на человека.
Целевым назначением запаса считались вечеринки, где предполагалось угощать скупых немцев с широтой русской души.
Но, еще в Ленинграде распознав соотрядовцев, я не сомневался, что эту водку они вылакают сами.
На Варшавский вокзал, откуда уходил поезд, груз возили целый день и складывали, оставив охраняющего.
В Германии все получилось легче, не потребовало нечеловеческих усилий.
Мы погрузили неподъемные припасы на багажные тележки – огромные и удобные, которые можно было катить куда угодно с условием возврата на вокзал.
Веселый немец Хольгер из штаба интербригад, встретивший у вагона, говорил по-русски лучше, чем многие русские.
Он сказал, что Юрий-Гагарин-Штрассе ответвляется на ближайшем перекрестке, и до общежития идти меньше километра.
Я жил в лучшем на свете городе – Ленинграде.
Я любил его как ничто, не представлял жизни в ином месте.
Но я шагал по Дрездену и понимал, что тут тоже прекрасно.
В чем-то нравилось даже больше.
Небо было выше и прозрачнее, солнце ярче, дома белее, а тротуары чище.
Люди одаривали улыбками, каких не мыслилось в СССР.
И навстречу и попутно шли женщины – много женщин; все казались молодыми.
В моду года вошли особые юбки.
Трехъярусные, они были очень короткими.
Голые ноги ласкали глаз и дарили надежду.
Нынешним летом надежду дарило все.
Это «
Стоял август тысяча девятьсот восемьдесят третьего.
Почти год как умер Брежнев, в стране поползли изменения.
Я учился в Ленинградском университете.
Мне было двадцать два года, я перешел на пятый курс математико-механического факультета.
В конце июля я вернулся с военных сборов, где завершил средне-специальное военное образование.
Через год – по окончании университета – я должен был получить военный билет офицера запаса, стать инженер-лейтенантом.
Клубились нехорошие времена, продолжалась Афганская авантюра.
Сейчас тучи сгустились, как никогда.
По углам поговаривали, что весь наш выпуск заберут в армию.
Младших офицеров не хватало, заткнуть дыры в армейском Молохе могли даже такими никчемными кадрами, как вчерашние матмеховцы.
Впрочем, совсем никчемными мы не были.
Мы относились в ракетным войскам и артиллерии, наша военно-учетная специальность «
В обиходной номенклатуре комплекс назывался «
Ракета являлась востребованным оружием.
Твердотопливная – с двигателем на пороховых шашках – она не требовала заправки, была готова за секунды, а вездеход «
На сборах нам показывали подготовку к пуску.
Поднимающаяся в вертикальное положение с ложемента, ракета вызывала однозначную реакцию.
Впрочем, если в двадцать лет любой банан не ассоциируется с фаллосом, а любая булочка – с вагиной, то не стоит продолжать саму жизнь.
У меня ассоциации были еще глубже.
Пенис, вышедший на оргазм, не поддается контролю; эякуляцию можно прервать, лишь его отрезав.
Эта ракета вела себя точно так же: после запуска не управлялась, остановить ее можно было, лишь сбив с перехватчика.
После практики на полигоне любой из нас оказывался востребованным, попадал в разряд военного мяса.
С учетом того, что пусковая установка являлась одноразовым оружием, поскольку мгновенно засекалась противником, отправка в Афганистан означала билет в один конец.
Однако мне такой вариант не угрожал.
Я имел планы: амбициозные, но реальные.
Еще на втором курсе я пристроился на кафедру высшей алгебры и теории чисел, занимался с одним и тем же руководителем.
По окончании университета я должен был поступить в аспирантуру.
Это спасало от бед: евреев и аспирантов служить не забирали.
Я собирался защитить как минимум кандидатскую диссертацию, остаться на кафедре и прожить жизнь без бед.
Я знал, что зарплата доцента составляет триста двадцать рублей.
При условии среднеинженерных ста десяти, вариант сулил если не золотые, то хотя бы серебряные горы.
Конечно, какой-нибудь шахтер, знающий лишь таблицу умножения, получал тысячу.
Но в стране победившего пролетариата именно такие сидели на вершине пирамиды.
Смысла состязаться я не видел.
Тем более, что все полученное гегемоны возвращали государству за пропой, сами ходили с полубритыми рожами и в отрепье.
Свою нишу я определил себе сам.
В общем, я был молод, здоров и полон планов на будущее.
Идя по солнечному Дрездену, я ощущал это будущее, как никогда.
Тому были и частные причины.
Мы жили на улице Марата – около Невского проспекта, в квартале от метро «
Квартира, некогда выгороженная из второго этажа после экспроприации владельца, была трехкомнатной коммуналкой при четырехметровых потолках и одних соседях: старухе с незамужней дочерью.
Номер квартиры и номер дома в сумме давали «
О числовой каббалистике я не думал.
Она казалась несущественной.
Родители искали варианты, чтобы переселить соседок куда-нибудь в Купчино, а их комнату присоединить к нашим.
Концы не сводились: не хватало связей на нужных уровнях.
Вернее, не хватало деловой хватки и умения поступиться чем-то малым ради большого.
Папа был химиком, кандидатом наук.
Мама преподавала высшую математику в военном училище с неприличной аббревиатурой «
Оба были праведными, как церковные кружки для сбора пятаков.
Порой я даже удивлялся, как их угораздило родить меня.
Когда я вступил в возраст важнейших интересов, мама принялась промывать мне мозги химерой добрачного целомудрия.
Сама холодная, как пикша, она внушала, что я должен жениться на «
О прочих женщинах речи не шло; основой маминой системы взглядов была не только моногамия, но и уникальность полового партнера.
До определенных пор я ей верил.
Я жил в каком-то сексуальном староверстве.
Это, конечно, было странно.
На матмехе девчонок училось примерно столько же, сколько парней.
Среди них имелись и красивые и умные и доступные.
Но у меня не было даже просто «
На полгода моложе по возрасту, он учился на год позже – был не математиком, а механиком, собирался специализироваться по аэрогидродинамике.
Мы познакомились в стройотряде «
В то лето я окончил второй курс, он – первый.
Друг имел простое русское имя, но я окрестил его Готтфридом.
Я был очарован Ремарком, которого читал, не без труда раздобывая в университетской библиотеке.
В моей жизни не находилось капли романтики, но я надеялся на грядущее, примерял образы к окружающему.
Всяческие Дартаньяны рассеялись в подростковом дыму, моими кумирами стали герои «
Внешне друг не походил на Ленца, но напоминал его харизмой и умением поговорить; второго такого златоуста я не знал.
Высокий – на голову превосходящий немаленького меня – он был Готтфридом в лучшем из возможных вариантов.
Дружба с ним наполняла серьезным пониманием жизни.
В отличие от меня, Готтфрид не был маменькиным сынком, опасающимся лишний раз чихнуть против воли родителей.
Мать его осталась в другом городе, отец со второй женой обосновался в Ленинграде.
После многих перипетий Готтфрид имел жилье: комнатку небольшую, но свою.
На третьем курсе он уже подумывал о женитьбе.
Коммунальная квартира, где жил друг с единственным соседом, находилась в полукруглом желтом доме около Обуховского моста.
Окуджава воспевал эти места, возвышенно и претенциозно.
Юнкерами мы не были, по Фонтанке не гуляли.
Мы просто поднимались к Готтфриду, садились за стол, зажигали свечи и до позднего вечера обсуждали околофилософские проблемы, поглощая сухое вино и поочередно бегая в туалет.
Иногда, напившись до полутыку, я оставался на Фонтанке до утра.
Мама не выражала восторгов, но право бывать у друга я все-таки отстоял.
Подобные ночевки сопрягались с риском для жизни.
Над диванчиком, где я устраивался, висели книжные полки, а Готтфридова способность что-то прикрепить так, чтобы все не обрушилось на голову была сомнительной.
Мой друг и хозяйственность являлись несопоставимыми сущностями.
Однажды он принес чью-то старую кухонную тумбочку с вырезом под раковину, решив пристроить у себя.
Эта рухлядь простояла в углу целый год; обратно на помойку ее вынесла девушка, на которой Готтфрид собрался жениться.
На факультете мы общались каждый день.
Мы не просто были лучшими друзьями.
Мы не просто понимали с полуслова и мыслили сходными категориями.
Мы были взаимными инкарнациями; мы исповедовали одни и те же истины, нам нравились одинаковые девушки.
На Готтфридовой будущей жене я женился бы сам, не познакомься он с ней первым.
Частенько, дождавшись друг друга после занятий, мы вместе ехали в Ленинград.
Электричка от станции «
Иногда с нами происходили казусы, в которые не поверил бы приземленный человек.
Однажды в конце семестра, перед началом сессии, мы возвращались по домам.
Вернее, я ехал домой, а Готтфрид спешил на свидание с девушкой.
Майский день был жарким, ветер свистел в опущенных окнах, но мы все равно задыхались.
Я почувствовал, что умираю от жажды, и предложил выйти в Новом Петергофе, где около готического вокзала стояли ряды автоматов с газированной водой.
Электрички из Ораниенбаума, Большой Ижоры и Лебяжьего ходили каждые десять-пятнадцать минут, а мы имели сезонные билеты.
Друг говорил, что лучше ехать без остановок и купить мороженое – уже в Ленинграде на Балтийском вокзале, где оно имелось десяти сортов.
Я настаивал, он сдался.
Мы вышли из душного вагона, спустились на прокаленную площадь, ринулись к вожделенным автоматам.
Около них, как всегда, темнели пахучие лужицы, над которыми вились осы.
Я без проблем выпил три порции газировки с лимонным сиропом.
Готфриду не повезло.
Одна из ос залетела прямо в стакан.
Он ее не заметил и случайно раскусил.
Умирая, оса ужалила.
Мы не успели подняться обратно на платформу – под кружевные навесы с остатками газовых фонарей – как у Готтфрида разнесло щеку, сделав его похожим на персонажа американской комедии.
На оставшемся пути вагон едва не слетел с рельс от многотонной брани, которую, еле ворочая языком, друг обрушивал на мою голову.
Насчет того, как прошло свидание, я потом не осмелился спросить.
В другой раз, собираясь к Готтфриду, я заглянул в «
С белым сухим «
Однако, когда мы сели за стол и откупорили первую бутылку, Готтфрид категорически заявил, что просто так сулугуни не едят.
Согласно заверениям одногруппника-вьетнамца, этот сыр нужно сначала сварить, а только потом подавать на стол.
На мои возражения, что пигмей из джунглей, где едят пиявок, вряд ли может разбираться в грузинских тонкостях, друг лишь махал руками.
Переубедить его не удалось.
Готтфрид достал аптечную марлю, завернул несчастную лепешку и поставил вариться.
От той осклизлой гадости, которая получилась в результате, мы отщипнули по кусочку, прочее отправили в мусорное ведро.
Подобных историй можно было вспомнить миллион.
Мы с другом стоили друг друга.
Каждый из нас был частицей второго.
Я завидовал самостоятельному Готтфриду, но сам долго ни на что не решался.
В девственниках я переходил лишних шесть лет, бездарно потратил лучший период жизни.
Нынче я разговелся.
Презрев мамины догмы, я познал женщину, и даже двух.
Первая – Тамара – возникла в конце июня.
Тому способствовали благоприятные обстоятельства.
Обе соседки на лето отбыли в Сестрорецк: старшая была на пенсии, младшая работала не пойми где и как.
Родители по выходным уезжали на дачу в Лемболово.
Загородное владение было именно дачей, а не садом.
Мы ничего не сажали и не выращивали, на значительной части участка сохранились оригинальные березы, журчал ручей, который не стали отводить в сторону.
Папа, измочаленный работой, в основном качался в гамаке, мама вязала по болгарским журналам.
Около дома зеленела грядка с укропом для окрошки, все остальное родители при необходимости покупали у соседей, которые были оголтелыми садоводами.
Лемболово я любил
В тех местах имелась масса развлечений.
Они, конечно, были подростковыми, но захватывали неизменно.
Я целыми днями бродил по тревожным мхам Карельского перешейка.
Я то ловил рыбу на реке Вьюн, то лазал по замшелым дотам, оставшимся от линии Маннергейма, то собирал стреляные гильзы и хвостовики мин в заплывших окопах.
Я собирал грибы и ягоды – в каждый период разные.
Но нынче, завершив сессию, я находился в лихорадке перед грядущими сборами, на дачу не поехал.
Я мотался по городу, пытаясь сделать что-то, чего и сам не знал.
Хотя, возможно, меня вела рука судьбы, в которую я не верил.
Так или иначе, событие произошло случайно.
Впрочем, все главное в жизни происходит случайно.
А все тщательно запланированное – наоборот! – делается не так, как задумано, не оправдывает ожиданий и опускает в скепсис.
С Тамарой мы познакомились в магазине Военторга на Невском проспекте.
Я покупал там подворотнички – тридцать штук, по одному на каждый день своей выморочной службы.
Она перебирала кофточки в отделе обычной одежды.
Военторг не мог существовать только за счет погон и блях; там имелись товары для нормальных людей – причем не появляющиеся в «
В белом длинном платье с мелкими цветочками женщина казалась красивой и даже молодой.
