Читаем Девушка без лифчика онлайн бесплатно

«…стыдно нам оставить такую жену, не побеседовав с нею; она осмеет нас, если мы не пригласим ее.»

(Иудиф. 12:12)

Антонине С.

I

1

– Добро пожаловать в профилак!..

С кровати, стоящей у левой стены, поднялся парень в клетчатых шортах, шагнул навстречу.

–…Богдан!

– Гриша!

Я пожал протянутую руку, бросил рюкзак и опустился на вторую кровать.

Сосед опять лег, зашуршал на планшете, а я сидел, оглядываясь по сторонам.

2

Наше физико-математическое общежитие было огромной, унылым панельным.

От одного его вида становилось серо на душе.

Это, небольшое, было кирпичным.

Последнюю деталь я понял, когда увидел толщину стен в дверных проемах.

Трудно было сказать, в каком состоянии находились жилые этажи, но второй, профилакторный, обрадовал светлым коридором и потолочными лампами, которые не гудели, не мигали и даже горели без пропусков, каждая на своем месте.

Комната обрадовала еще сильнее.

Та, где я жил, была не больше, но в ней стояли четыре кровати.

С соседями мы ходили друг другу по головам, ночью задыхались от тесноты.

Тут было просторно, воздуха хватало с избытком.

Высокий потолок наполнял ощущением полета.

Часть помещения у двери была отгорожена, выступала углом.

Вероятно, там прятался санузел.

У нас туалет имелся один на этаже, а душ был в подвале, куда приходилось спускаться по грязной лестнице, пожимаясь от сквозняков.

В здешний комфорт не верилось; он пришел из фильма про каких-нибудь английских или американских студентов, которые в колледже жили не как на конюшне.

Стены были почти белыми, с еле заметными сероватыми узорами.

Казалось, свет льется отовсюду.

Обычные общежития не ремонтировались с сотворения мира.

Студенты время от времени что-то подкрашивали и подмазывали за свой счет.

Прежние жильцы моей комнаты оклеили ее обоями в пестром татарском стиле.

Среди ядовитых желто-красных стен у меня кружилась голова и тошнота поступала к горлу.

Здесь глаз отдыхал.

Я повернулся в другую сторону.

Окно тоже было иным.

Вместо древнего, с облупленной рамой, разбухшей незакрывающейся форточкой и ржавыми шпингалетами, здесь стояло пластиковое.

Плюс к этому висели красивые легкие шторы, причем даже с особой параллельной штукой наверху.

Я поднялся, выглянул наружу.

Мое обычное общежитие стороной с комнатами выходило на край квартала.

Когда-то там собирались разбить парк, даже успели выкорчевать сорные деревья и засыпать площадь гравием – но деньги, выделенные городом, разворовали, вместо парка остался пустырь.

Жители соседних пятиэтажек использовали его как площадку для выгула своих дрянных псов.

Однажды, выиграв немного денег в «Столото», я решил побаловать себя, купил коробочку роллов.

Элементарные истины я знал с детства.

Мелкие радости жизни становятся большими, если их раздуть ожиданием.

У себя в комнате я положил лакомство на стол и отошел к окну, желая потянуть время.

Как раз в этот момент на пустыре раскорячилась собака.

Она была отвратительной, черной и гладкой; в породах я не разбирался, ненавидел всех без разбора.

Хозяин – такой же гладкий мужик – стоял, ослабив поводок, и безмятежно разговаривал по мобильному.

Собака принялась гадить.

От вида испражнений мысль о еде стала омерзительной.

С соседями я находился не то чтобы в контрах, но и не в теплоте, делиться с ними не привык.

Роллы пролежали дня два, затем отправились в мусорный бак.

Здесь окно выходило на улицу Фрунзе – чистую и ровную, бегущую мимо университета.

Стеклопакет был тройным, внешний мир упокоился в немоте.

Не слышалось голосов, беззвучно ехали машины.

Меньше, чем в сотне метров, на противоположной стороне возвышалось желтое, с серым цоколем и белыми колоннами, главное здание университета.

Справа выглядывал угол нашего физматкорпуса, присоединенный через переход на уровне третьего этажа.

Это тоже казалось сказкой.

Воткнутое на дешевый пятачок с близкими коммуникациями, факультетское общежитие лежало в нескольких кварталах от учебного комплекса.

На пары приходилось шлепать по разбитым тротуарам сквозь снег и дождь – или добираться трамваем, где зимой стоял арктический холод, а летом египетская жара.

Здесь я мог даже не одеваться всерьез, перебежать через дорогу и оказаться в тепле.

В такое не верилось, хоть и виделось своими глазами.

Я отошел от окна и снова лег, потрясенный открытиями.

Кровать была непривычной.

Она не провисала, не качалась и не трещала, стояла надежно, держала приятно, но крепко.

Я никогда не ездил в «мягких» вагонах, не бывал в гостиницах.

Но по моему представлению, такие условия могли быть только там.

Однозначно, я попал в рай.

Осталось крепко зажмуриться и улететь.

3

-…Ты надолго сюда, Гриша?

Голос вырвал из нирваны, но не раздражал.

В этом профилактории не раздражало ничто.

– На четыре недели, – ответил я, не открывая глаз. – А ты?

– Тоже. Две прошли, осталась всего половина.

– Жаль, – подтвердил я, автоматически поддерживая разговор.

– Хотя на самом деле это как посмотреть. «Всего» половина, или «еще» половина.

– Верно.

– А ты откуда сам?

Судя по всему, сосед соскучился в одиночестве, хотел поговорить.

– Я физик, – коротко ответил я.

– С физмата?

– С физфака. Физмат был в прошлом столетии. В семьдесят каком-то году факультеты разделились. Физматкорпус построили общий, пятый этаж отдали математикам. Остальные четыре наши. То есть три, на одном – вычислительный центр, общий для всего универа.

– А я экономист, – сказал Богдан, хотя я не спрашивал. – То есть учусь на экономфаке, специальность «экономист-юрист». Четвертый курс.

Этот парень с лохматой стрижкой под корейского «айдола» никак не тянул на четверокурсника, которые – в моем понимании – должен были быть почти взрослыми людьми.

Но, вероятно, я сильно отстал от жизни.

Вернее, застопорился в развитии на том уровне, какой казался оптимальным.

– А ты на каком? – продолжил он.

– На втором.

– Здесь еще не бывал?

– Нет.

– Много потерял. Тут живешь, как на другой планете. В другом городе и в другой стране.

– Это точно.

Сосед замолчал.

– Послушай…

Теперь заговорил я.

–…Не разобрался в здешних условиях. Третий и четвертый этажи, как понял – обычная общага?

– Правильно понял. Общага. Но хорошая, не чета твоей «тройке» или моей «четверке». Там живут блатные, обычных людей не селят.

Как видно, все простые студенты нашего университета жили на одинаковых помойках.

Это входило в формат нынешней российской жизни – хотя о прежней я лишь читал.

– Вообще этот корпус официально именуется «Общежитием номер два». То есть формально – общага. Но только на последних этажах.

Я вспомнил, что в самом деле, видел синюю табличку с былым текстом, да не внял в ее содержание.

– А что на первом? – спросил я. – Я вошел, а лестница – только на второй. Нижняя дверь заперта.

– Правильно. Наш профилак отделен от прочего. Своего рода оффшор. Самостоятельная территория с собственными правилами. Никакой музыки, никаких тусовок. В двадцать три часа этаж запирается, отбой и тишина. Комендантша ходит с дубиной, дает пиздюлей всем, кто шумит.

– Эта крашеная мочалка ходит с дубиной? – усомнился я.

Ордер на поселение выдавала девица с волосами наполовину синими, наполовину красными, никелированным кольцом в носу и разноцветными татуировками, уходящими под рукава рубашки.

Самого меня то, что сейчас именуется музыкой, вгоняло в бешенство.

Порой хотелось выломать ножку у стула, пройти по этажу и убить всех, кто гоняет рэп, от которого не спасают беруши.

Не заслуживали жизни те, кто эту жизнь отравлял.

Но облик комендантши как-то не вязался с понятиями тишины и порядка.

– Да нет!

Богдан снисходительно засмеялся.

– Комендантша – старая тетка, лет за сорок, если не пятьдесят. Железная баба, все боятся. Сейчас на больничном. Крашеная – обычная студентка с четвертого этажа, ее замещает.

– Ну, а что первый этаж? – напомнил я. – Тоже общажный?

– Первый – медицинский. В Яндексе значится «здравпункт», на самом деле типа миниполиклиника.

– Для нас? ну, то есть для студентов?

– Вроде того. Стоматолог, терапевт, еще что-то. Недавно открыли процедурные кабинеты. Как бы хозрасчетные, принимают со стороны. Но нам бесплатно.

– Никогда не слышал!

Я поразился еще больше, хотя больше было некуда.

– Теперь услышал, – сказал сосед. – Тебе, кроме ордера и талонов, дали врачебное предписание?

– Дали. Прописали какой-то электросон. Я не вникал, думал, надо куда-то ездить, даже не собирался.

– Никуда не надо ездить. Спустился, зашел с торца и лег элеткроспать, не отходя от кассы.

– Послушай, – опять спросил я. – Ты еще про талоны сказал. Это что?

– А ты не смотрел?

– Нет. Получил ворох бумажек, сунул в карман не глядя, решил – потом разберусь. А что за талоны?

– На питание. Ты же видел, рядом столовая, университетская.

– Видел, конечно. Но никогда не заходил.

– Теперь зайдешь. Она через переход, тоже никуда бегать не надо.

– И как там кормят?

На самом деле мне было все равно, я спрашивал по инерции.

– Обычно, как в любой столовой. Не лучше и не хуже. Какую-нибудь там утку-проститутку, да еще с яблоками, не жди. Но не говно. Пирожки не с кошатиной и в пюре есть масло.

– Хорошо тут, – подытожил я.

– И еще как хорошо. Ты посмотри на эту комнату!

Я лежал, зажмурившись, но по легкому шороху понял, что собеседник взмахнул руками.

– Светло, тепло! Толчок под боком, всегда есть горячая вода. И живем не толпой. Друг другу не мешаем. Ебись – не хочу!

Последние слова он не пояснил, я не стал ничего уточнять.

Мне было девятнадцать лет, но я уже ощутил равнодушие к девушкам.

Причем не потому, что пробил интерес к парням.

Меня обволокла и скрутила по рукам-ногам такая чудовищная усталость от жизни, что не хотелось ни секса, ни просто вечеринок, ничего вообще.

Хотелось забиться куда-нибудь в угол, закрыть глаза, завязать уши, отключиться от всего и лежать так лет пять, а то и десять.

Этот профилакторий должен был дать что-то такое, пусть всего на месяц.

– Я вон вообще, экзамены сдал досрочно. Чем ехать домой и слушать материны наставления, живу, как на курорте!

– Молодец.

– Ты тут первый раз?

Я понял, что Богдан не помнит вопросов, которые задал минуту назад.

– Первый, – повторил я.

– Сюда попасть не просто. Тебе как удалось?

Я замялся.

– У меня двоюродная тетка, городская, у нее подруга в универе – то ли в бухгалтерии, то ли в отделе кадров, не помню, – сказал сосед, не дожидаясь ответа. – Подсуетилась где надо, мне дали направление.

– Я примерно так же, – наконец сказал я. – У отца… то есть, у матери… кто-то есть на кафедре, тоже помогли.

Темы были исчерпаны.

Богдан не комментировал, я облегченно вздохнул.

Даже простой, разговор меня утомил.

Я в уме прикинул время.

Шла сессия, пар не было, я мог приехать сюда спозаранку.

Но я глупо провозился все утро, явился поздно, заселился не сразу.

В результате обед я пропустил.

До ужина оставалось часа три.

Можно было подремать, потом спуститься в медпункт, уточнить насчет процедур.

– И – не поверишь, дружище! – добавил сосед. – На всем этаже – ни одного черножопого!

4

Я исказил факты, утаил правду.

Никаких знакомых «на кафедре» у моей матери не было, а отца не было и вовсе.

Он, конечно, был, но ушел, когда мне не исполнилось года.

То произошло в пору абсолютного несознания.

Сестра, которая была двумя годами старше, отца помнила.

А в моей памяти его место осталось пустым.

Если бы я рассказал, каким образом попал в профилакторий, Богдан бы меня запрезирал.

За несколько минут общения я понял, что он не просто весел и энергичен, а идет по жизни так, словно это игра с разноцветными шариками.

Я же казался себе трактором, утопающим в песке и чувствующим, как рвутся гусеницы.

Мать, попавшая в разряд одиночки, не отличалась ровным характером.

Она держала дом в напряжении, я с детства привык ожидать что вот-вот – завтра, в крайности послезавтра – случится нечто еще более нехорошее, чем уже случилось.

Ничего не случалось, но напряжение росло.

Я рос нервным, плохо ел и еще хуже спал.

Бабушка, которая жила с нами, рассказывала, что ребенком я просыпался среди ночи и требовал одно и то же:

– Пить, пИсать, руки мыть!

С гигиеной у нас было строго, после каждого употребления ночного горшка – хотя я к нему не прикасался – мне протирали руки борным спиртом.

Сейчас, конечно, я горшка не просил и руки мыл под краном.

Но нервы лучше не стали.

Каждую ночь я раза три вставал в туалет – не чувствуя нужды, но гонимый умственным желанием.

В университете это стало мучением.

Наша комната находилась в одном конце коридора, мужской туалет был в другом.

Ночной поход туда и обратно занимал несколько минут, прогонял и без того неустойчивый сон.

Впрочем, в общежитии мучением было абсолютно все.

Музыка, конечно, являлась худшим из зол.

Однако, помимо нее, оставались громкие голоса, денный и нощный топот в коридоре, вой детей из «семейных» комнат.

Да и такая вещь, как кухонно-туалетная вонь, которой были пронизаны стены, выворачивала наизнанку.

Мать все это предрекала, когда я собрался ехать на учебу в областной центр.

Она говорила, что с моей нервной системой противопоказано жить среди людей.

Но альтернатив общежитию не было.

Я не мог даже прирабатывать, как делали многие; у меня не хватало сил ни на что, кроме учебы.

На деньги, которые посылала мать, можно было лишь не умирать с голоду.

О том, чтобы переселиться на съемную квартиру – хотя бы вдвоем или втроем с кем-то тихим – речи не шло.

Я, по сути не жил.

Я переживал срок студенчества, стиснув зубы и надеясь, что по получении специальности все изменится.

Измениться что-то могло, в мире все текло, не стояло на месте.

К человеку это относилось в первую очередь.

Я видел свои младенческие фотографии.

На них я выглядел крепкощеким и радостным.

Я родился совершенно здоровым, это мать сделала меня неврастеником, бессознательно отыгрываясь за уход отца.

Сестра приспособилась к жизни, не ставила высоких планок, нигде, кроме школы, не училась, а сейчас работала в детском саду неподалеку от дома.

Я же даже в страшном сне не видел, что вернусь в родной город и опять окажусь рядом с матерью.

Я знал, что сделаю все, чтобы избежать этого ада.

На данный момент у меня не было иных перспектив, кроме хорошего диплома.

Поэтому я учился, как ошалелый.

Другие не перетруждались: контрольные работы и решения задач скачивали из Интернета, на экзамене пользовались телефонами и даже планшетами.

Я все делал сам.

Я не чувствовал ни особого напряжения, ни даже усталости; я гордился собой.

Но прав был философ, сформулировавший закон о переходе количества в качество.

Нынешней зимой грянул переход– причем не в ту сторону, куда хотелось.

Говоря конкретно, у меня случился нервный срыв.

Причем произошло это при неожиданных обстоятельствах – на экзамене по математическому анализу.

Наш университет, пытаясь сохранить реноме «государственного», из последних сил сопротивлялся новшествам.

Вместо тестов тут до сих пор практиковались обычные экзамены: лицом к лицу с преподавателем, где проверялась не механическая память, а логика знаний и просто интеллект.

Математика давалась легко.

Предмет требовал способности к абстракции, а ее мне было не занимать.