Читаем Дельфы онлайн бесплатно

В начале был гнев земли. Затем пришел Аполлон и убил хтонического дракона Пифона, труп которого был оставлен гнить. Отсюда якобы и происходит первое название Дельф – Пифо (корень pyth = «гнить»)[2]. В таком вот перегное и пустила корни, а затем буйно разрослась сила бога гармонии, света и ясновидения. Миф этот может означать, что темные силы становятся питательной средой для света и, чем мощнее эти силы, тем ярче свет, который возобладает над ними. И думается, что Дельфийский пейзаж так и содрогается от внутреннего сияния, потому что нигде больше на земле, пожалуй, нет другого места, в создании которого столь значительную роль сыграли хтонические силы и совершенный свет.

При подъеме к Парнасу со стороны Стадиона видна разделяющая две скалы Федриады огромная зияющая рана, словно нанесенная ударом секиры Гефеста сверху вниз – до Кастальского ключа и еще ниже – до глубин ущелья Плиста[3]. Здесь испытываешь содрогание перед израненной жизнью, которая еще пытается дышать изо всех сил на свету и радуется, когда наступает рассвет и восходит солнце.

А когда с наступлением ночи усталые цикады смолкают, слышится неясный шепот, который напоминает прерывающийся голос пророчицы Кассандры: возможно, это и есть единственный естественный звук, схожий с неведомым нам (то есть «не подвергшимся обработке») «воплем» пифии:

Согласно преданию, Кассандра обладала пророческим даром, однако богу было угодно, чтобы никто ей не верил, как не верим ей и мы.

Если ехать в Дельфы из Афин, после Фив и Лебадеи[4], в том месте, где от главной дороги отходит поворот на Давлиду[5], видно перепутье Мегаса, «пожирателя разбойников», как называют его народные сказания прошлого века[6]. Во времена пифии перепутье это называлось Схиста (Разломанная дорога)[7]. Это перепутье очень важно для эмоциональных комплексов древних, а, возможно, в несколько ином смысле и для наших. Здесь начинается история Эдипа, нашедшего ответ на загадку Сфинги, – слепого Эдипа, величайшего молителя. Пифия дала его отцу оракул: «Ты ищешь сына, Лай. Я дам тебе его. Но доля твоя – утратить свет дня от руки его». Лай отправился в Дельфы. Эдип возвращался оттуда. Они встретились на этом перепутье, у тяжелой громады Парнаса. Ни тот, ни другой не знал, кто перед ним. Вспыхнула ссора, и Эдип убил своего отца.

Мы живем в век так называемого технического прогресса. Пифия умолкла. А из мифа об Эдипе наука заимствовала символы и термины, которые занимают нас, возможно, даже больше, чем Дельфийское прорицалище занимало древних. Сегодня эта легенда еще может подарить многим из нас приятный веер в театре, если посчастливится и будет играть хороший актер. Однако, хотя у нас нет уже того Эдипа, зато есть «Эдипов комплекс» и его последствия. Лучше ли это? Может быть. Вопрос не столько в том, что завершилось, сколько в том, чем мы, живущие, как и любое другое проявление жизни, при разрушении и перемене заменяем то, что считаем завершенным.

Я думаю об этих огромных волнах глубокого моря времени, которые перемещают смысл слов. Например, какой смысл обрело в наши дни слово χρησμός «прорицание»? Слово стало как бы археологическим объектом. Согласен. Но каков его смысл? Может быть, оно невольно обрело тот или иной научный, своего рода математический вид? Кто знает… Во всяком случае, нынешний человек ощущает, что в глубине современного мышления должно остаться что-то от упраздненных древних выражений. Иначе разве могли бы мы испытывать здесь столь сильное потрясение?

В Дельфы можно добраться и с моря – от Итеи. Когда-то она называлась Кирра[8], и именно сюда Аполлон в образе дельфина привел минойский корабль. С тех пор, если верить Гомеровскому Гимну, Пифо стали называть Дельфами:

Как хорошо, отправившись с побережья, оказаться под сенью серебристых олив на Крисейской равнине и, двигаясь среди них, читать по слогам морщины густого скопления стволов! Если же тень надоест, можно посмотреть ввысь, и там, среди непрестанно движущейся голубизны, явится вдруг двуглавый Парнас, ниже – выступ западной Федриады, а еще ниже – акрополь Крисы[9]. Там происходили ристания колесниц, воспетые Пиндаром в ритме, который звучит над Дельфами вместе с некоторыми другими мощными голосами:[10]

Рассказывали, будто ежегодно Аполлон отправлялся на три месяца к гипербореям. Кто такие гипербореи? Народ этот пребывает в глубинах мифа. За одним столом с ними, – продолжает Пиндар, – пировал некогда Персей, который видел, как они приносили богу великолепные гекатомбы из ослов, а Аполлон смеялся, видя «встающее бесстыдство» приносимой в жертву скотины. Муза всегда пребывала с ними: ни недуг, ни старость не удручали это священное племя. Жили они, не ведая ни трудов, ни битв, избегнув мстительной Немесиды.

Вверху, в Дельфах, уже за селением, там, где дорога подходит к теменосу[12], чувствуешь, что вступаешь на землю, не похожую на остальной мир. Это амфитеатр, приютившийся на первых ступенях Парнаса. На востоке и на севере его замыкают скалы Федриады: Гиампия, спускающаяся, словно нос огромного корабля, и рассекающая ущелье, и северная Родина[13], подходящая почти к самому Стадиону. На западе высится скалистая стена Ай-Льяса (Святого Ильи)[14], за ней – горы Локриды[15] и Гьона[16], за которой уходит на закат солнце. Если смотреть на юг, перед тобой простираются могучие очертания Кирфиды[17], а у подножья ее – долина Плиста. Летом Плист пересыхает, и его безводное русло блестит на солнце, а оливы словно изливаются потоком, затопляя всю Амфисскую равнину до самого залива, откуда их и видит впервые мореплаватель. Ближе – сияющие камни развалин Мармарии[18], среди которых выделяются три колонны Фолоса[19]. Я чуть было не забыл упомянуть о Кастальском ключе[20]. А ведь вода его благоухает чабром.

Размеры теменоса Аполлона составляют приблизительно 200 метров в длину и 130 в ширину, не учитывая Стадиона. Территория эта невелика, и поэтому естественно, что скучившиеся здесь памятники были в силу необходимости вытянуты в высоту, возвышаясь друг над другом: вспомним Наксосскую Сфингу[21], Колонну Танцовщиц[22], Платейских змей[23]. Воображение пытается представить все эти памятники в их изначальном виде: издали они, должно быть, напоминали кипарисы: блестящие и многоцветные стояли они вокруг храма пифии. Эти предпринимаемые воображением попытки вызывают в памяти рассвет, увиденный Ионом: с точки зрения природного пейзажа, эту картину следует считать условной, однако мне кажется, что она вполне отображает то потрясающее великолепие теменоса, каковым его представляют в те времена:

Еще какое-то время воображение пытается воссоздавать, но затем устает. Реконструкции и ретроспективы, сколь полезны бы ни были, приводят к выводам самым бесчеловечным: что еще есть у нас, кроме «настоящего, этого мгновенного»[24]? Наконец, воображению предпочтительнее, что река времени протекла и заполнила собой это ограниченное пространство. Смотря сегодня сверху вниз, словно в театре, мы видим перед собой словно спускающиеся вниз глубины, где все повержено долу – мраморные развалины, обтесанные камни и скатившиеся давным-давно с Парнаса скалы, на которых восседала некогда Сивилла[25]. Дно спокойного мелкого моря, где сияют эти камушки, из которых каждый составляет нечто, соответствующее его натуре: полигональную стену[26], столь живую, что рука невольно повторяет движение мастера, который высек и сочетал друг с другом эти камни; изгиб большого и указательного пальцев, приподнимающих подол платья с изяществом, виденным недавно в одном из греческих селений; живую плоть – бедро, являющееся взору, когда женщина сгибает ногу в колене, сходя с колесницы; голову Сфинги, глаза которой и не открыты, и не закрыты; улыбку, которую называют архаической – но этого недостаточно! – улыбку некоего Геракла или некоего Тесея. Таковы фрагменты жизни, которая была некогда полной, находящиеся совсем рядом волнующие частицы, становящиеся на какое-то мгновение нашими, а затем – таинственными и недосягаемыми, словно очертания вылизанного волной камня или раковины на дне морском.

Но сверкают Федриады и сухая скала Парнаса, а еще выше – два орла, распластав неподвижные крылья, медленно парят в голубизне, словно те орлы, которых выпустил некогда Зевс, желая определить местонахождение пупа земли[27]. Возможно, это и есть великое отдохновение.

В полдень, находясь в Музее, я снова смотрел на Возничего[28]. Полагают, что перед взорами древних прожил он недолго: через сто лет после того, как поставили эту статую, ее погребло землетрясение – этот вечно происходящий в Дельфах диалог гнева земли и священного покоя. Долго простоял я перед ним. Как и раньше, как и всегда, это неподвижное движение захватывает дух: пребываешь в неведении, в растерянности, а затем пытаешься удержаться за детали. Миндалевидные глаза с неподвижным прозрачным взглядом. Волевой подбородок, тени вокруг рта, у лодыжки, у ногтей ноги. Хитон, который и есть и не есть колонна: смотришь на его швы, на перетягивающие его крест-накрест ленты, на вожжи в правой руке, которые, запутавшись, остались в ней, тогда как лошадей поглотила бездна времени. Затем анализ уже удручает: возникает впечатление, будто слышишь язык, на котором больше не говорят. Что значат эти детали, которые не являются искусным мастерством? Почему они так вот исчезают среди целого? Что было за этим живым существом? Иные идеи, иные любовные чувства, иная устремленность. Мы бились над этими остатками, трудясь, словно муравьи или пчелы. Насколько мы приблизились к душе, сотворившей их? Я хочу сказать – к этому изяществу в пору его расцвета, к этой силе, к этой непритязательности, к тому, что символизируют такие тела. К этому уверенному дыханию, заставляющему бездушную медь пересилить законы нашей логики и соскользнуть в другое время, продолжая оставаться здесь, в холодном зале музея.

Для подъема к Корикийской пещере[29] я выбрал древнюю тропу. По нашим нынешним меркам она довольно крута: животные скользят. Ритм, в котором звенит колокольчик мула и стучат о булыжники подковы, принадлежит иному времени. Это – ямб.