Читаем Буря онлайн бесплатно
Буря
«Буря» – одна из самых удивительных пост-шекспировских пьес Застырца. В ней всего два действующих лица, которые изображают всех прочих известных по сказке Шекспира персонажей: мужчина, одержимый бурей воображаемых коллизий, и женщина, старательно подыгрывающая мужчине из любви и жалости к нему.
Драматургия© Аркадий Застырец, 2015
© Аркадий Застырец, дизайн обложки, 2015
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru
Боцман!
Здесь, капитан. Что скажете?
Что тут сказать… Передай матросам, чтоб навалились покрепче, не то мы себя в такую щель загоним… Живей, живей!
Шевелись, сердечные! Бодрей, бодрей, ребята! Двигай, двигай! Надави на марсель! Дружно по свистку! И дуй тогда себе твой ветер, сколько влезет, пока небеса не лопнут.
Боцман? За работу! Где капитан? Подбодри-ка людей.
Опять повылезли? Сказано ведь – оставайтесь внизу.
Где капитан, боцман?
Где, где… Вы что, плохо слышите? Чем лезть нам под руку, сидите по каютам. Здесь вы только шторму помогаете!
Ну-ну, спокойно… От имени короля…
Какое дело этой свистопляске до имени короля? Тоже мне – волшебное слово! Сказано – по каютам, сидите и не мешайте работать!
Ладно. Только не забывай при этом, кто у тебя на борту.
Никого, кто был бы мне себя дороже. Вот ты – королевский советник, государственный муж, начальник долбанный… Скомандуй-ка этим стихиям, чтоб утихли, и сделай полный штиль за бортом, а мы тогда канаты побросаем! Используй свой авторитет! Какое там! Небось обоссался со страху, благо – в такой ливень никто не заметит. Ну, так скажи спасибо, что дожил до седин, и в своей каюте приготовься к несчастному случаю: его тут, по всему, недолго ждать. Бодрей, бодрей, сердечные! А вы все – вон отсюда!
Рядом с этим парнем на сердце теплее: кому суждено быть повешенным – не утонет! О, Господи, сделай его пеньковую судьбу нашим якорным канатом! Настоящий-то теперь ни к черту не годится. Клянусь, если малый рожден не для виселицы, наше дело – дрянь!
Рубите мачту, дармоеды!
Чума им в глотку! Как завывают! Почище бури и всей нашей братии! Опять? Чего вам здесь еще? Вот все сейчас побросаем – и разом на дно! Так, что ли? Твердо решили утопиться?
Да чтоб тебе, пес ты безжалостный, холерой поперхнуться!
Охотно. А вы тогда работайте за меня!
Издеваешься, сукин сын? Да ни один из нас в жизни горшка за собою не вынес! Лучше смерть! Зато храбрости нам не занимать и потонуть мы не боимся. Не то, что ты – дерешь себе горло, чтобы поджилки меньше тряслись?
Нет, ручаюсь вам, с этим висельником на борту корабль ни за что не потонет, будь он даже слабее ореховой скорлупы и с такой же пробоиной, как у шлюхи распоследней!
На бок ее положи! На бок! К морю задом! Еще на две! Перекладывай суку! Разворачивай!
Все кончено! Молитесь. Мы погибли!
Холодное нам, значит, на десерт?
Король и принц уж молятся усердно.
Давайте тоже, ибо мы на сцене
И в пьесе той же самой, что они.
Я не в себе…
Мы все там скоро будем
По милости вот этой банды пьяниц!
Из-за твоей халтуры, негодяй!
Эй, слышишь, боцман? Чтоб ты захлебнулся
И вынырнул! И так двенадцать раз!
А после все же насмерть!
Невозможно.
Его повесят, я вам говорю.
Повесят точно, даже вопреки
Любой из миллиардов горьких капель,
Что нас теперь готовы поглотить.
Помилуй, Бог. Мы тонем, тонем, тонем!
Прощай, жена! Навек прощайте, дети!
Прощай, мой брат! Ко дну, ко дну идем.
Ко дну идем, но вместе с королем.
А стало быть, пора и с ним проститься.
С какой охотой я теперь обменял бы тысячу фарлонгов моря на единственный акр негодной землицы, вересковой пустоши, или там поросшей бурым дроком… Будь что будет, а лучше бы умереть сухой смертью.
Оставь меня! Когда своим искусством
Ты в море поднял хладные валы,
Подобно перевернутому небу,
На землю низвергающему огнь,
Штурмующие небо в страшном реве, —
О, Господи! моя не меньше боль,
Чем тех существ, что правя расторопно,
В борьбе за жизнь – на смерть вели корабль
И с воплем разом канули в пучину,
Отчаяньем мне сердце надорвав, —
Когда все это ты сейчас устроил,
Не в силах я на белом свете жить,
Лишенная единственной опоры…
Пусти меня, чудовище!
Уймись!
И передай чувствительному сердцу,
Что смерти нет и зло – лишь тень добра.
О, скорбный день!
Я злого ничего
Не сделал – все одной тебя лишь ради,
Тебя, моя кровиночка, которой
Неведомо, кто я на самом деле,
Кому я – просто Просперо, отец,
Пещеры жалкой чокнутый хозяин…
О чем ты? Кто ты? Большего вместить
Мой ум не мо…
Теперь настало время
Открыть тебе всю правду. Помоги
Тебя из этой вынуть передряги!
Ползи, змея, укройся в подлый мрак!
Пока я жив, твоя бессильна хватка.
А ты, мой ангел, слезы осуши:
Тебя так поразившее крушенье —
Иллюзия, что вызвал волшебством
Я из кристаллов натрия и йода.
Все спасены. Никто не утонул.
Ни волоса с голов их не упало.
Сядь, девочка, и выслушай меня.
Узнаешь ныне все.
Но ты и прежде
Не раз хотел раздернуть предо мной
Завесу тайн… Да только не решался,
Пробормотав: «Не время…»
Пробил час.
Приблизилась для истины минута.
Будь осторожна! Помнишь времена
До нашего пришествия в пещеру?
Да нет, едва ли! Не было тебе
Трех лет, когда…
Конечно же, я помню.
Но что? Иные стены? Голоса?
Что именно, скажи мне…
Сладкой дреме
Подобны этой памяти шаги
В густых и теплых сумерках былого,
Где нежат и баюкают меня
Четыре или пять надежных женщин…
Их было больше, милая… Но как
В младенческой душе ты удержала
Извне в нее упавшее зерно
Несуетных и блеклых впечатлений?
Быть может, память девичья хранит
И наш с тобой приезд на этот остров?
Мне кажется… Нет, дальше – тишина.
Двенадцать лет назад, моя Миранда,
Отец твой был миланский герцог и…
Что значит был? А ты отцом мне не был?
Не думаю, чтоб матушка твоя,
Покойница, живая добродетель,
Лгала мне в том, что ты – мое дитя,
А мне она была супругой верной,
А твой отец был герцогом миланским,
А ты принцессой…
Ах ты, Боже мой!
Какою же мы кривдой или правдой
Здесь очутились?
Вместе то и то:
Оттуда были изгнаны неправдой,
Но правдою сюда водворены.
Вновь сердце сжалось – от одной лишь мысли,
Что боль тебе былое причинит,
Которое в моем сознаньи стерто…
Но что же делать… Ладно, продолжай!
Антонио, мой брат родной, твой дядя
Мне вероломным сделался врагом,
Невероятно – тот, кого любил я
Всех в мире крепче, кроме лишь тебя,
Кому доверил дело управленья
И высшие политики ходы,
Меж тем как сам в науку погрузился,
Ища ответа в тайных письменах
На самые заветные вопросы
Измученной незнанием души,
Твой лживый дядя… Слушаешь?
Конечно!
Блуждает взор, но слух мой – на посту.
Твой дядя наловчился в совершенстве
Капризным просьбам подданных внимать,
А после их обкладывать за это
Колодками немыслимых долгов,
Себе служить вменяя за проценты.
Он вовремя и точно выбирал,
Кого предать лишениям и казни,
Кого вдруг одарить и приласкать,
И сворою, себе послушной, сделал
Меня боготворивших всех моих
Сотрудников в любви и процветаньи.
Подобно ядовитому плющу,
Обвил он цепко ствол моей державы
И высосал… Миранда, ты не спишь?
Я слушаю.
Внемли мне, умоляю!
В ту пору я зарылся с головой
В науку многих сотен поколений,
Уверенный, что так увижу свет
В конце земного страшного туннеля
И стану чем-то вроде божества
На пике совершенства, и блаженство,
Немыслимое прежде, снизойдет
На жизнь мою из выси беспредельной…
А все свои житейские дела
Препоручил я брату, вероломство
В нем породив доверием своим,
И вырастил, как ласковая мать,
Не зрящая причины омерзенья,
Что всем вокруг уродливый приплод
Внушает, я на собственной груди,
Предательство, чьи тайные масштабы
Доверчивости были сообразны,
Воистину не знающей границ!
Беспутная слепая вера в брата
Его столкнула с разума скалы
В трясину забродившего тщеславья,
И он решил, там совесть утопив,
Что герцог – он, а я – ему помеха,
Не более… Но ты опять меня
Не слушаешь!
Да нет же, ты сказал,
Что герцог – он, а ты – ему помеха.
Могла бы излечить и глухоту
История твоя…
Так вот, однажды
Уж брату показалась жалкой роль,
Что я ему назначил благосклонно.
Он жаждал полновластья, и Милан
Как девку сутенер, бесстыдно продал,
Неаполя поклявшись королю
Служить мечом и данью ежегодной
Его казну усердно пополнять,
Отечество до нитки обирая.
О, Господи!
Я сам не знаю, как
Так брат мог далеко упасть от брата,
А стало быть…
Я к бабушке моей
С почтением – обязана отметить,
Что чрево доброе рождает иногда
Уродов…
И к тому ж еще добавим:
Неаполя помянутый король
Милану был всегда врагом заклятым.
Не мудрено, что с радостью он внял
Антонио предательскому плану —
И тот в глухую полночь отворил
Врагу Милана крепкие ворота…
Была недолгой битва, оттого
Что можно было счесть уже по пальцам
Одной руки сторонников моих,
Стоявших насмерть с наспех обнаженной
Каленой сталью верных мне клинков.
Своим числом легко побив героев,
Предатели изгнали нас с тобой
Оплакивать судьбу свою в чужбине.
Увы, не помню тех моих я слез,
Зато теперь я плачу непритворно
В тени твоих речей…
Но я еще
Не все тебе открыл и от событий
Былых тебя обязан привести
К сегодняшнему делу, а иначе
К чему все муки?..
Если было так,
Скажи мне, почему нас не убили?
Вопрос отличный! Что ж, отвечу так:
Убить нас не посмели, ибо знали
Что может всенародная любовь
Ко мне – жестоким бунтом обернуться
И кровью их заставить заплатить
За нашу кровь, пролитую безвинно.
Вот почему поспешно и тайком
От берега отплыв миль семь иль восемь,
Нас на воду спустили с корабля,
Со скарбом погрузив в худую шлюпку
Без паруса и весел, и судьбе
В одной упряжке с дикими волнами
И буйным ветром, плачущим навзрыд
В ответ на наши жалобы и вздохи,
Доверили…
Наверно, я тебе
В том плаваньи, увы, была обузой?
Нет, ангелом, о девочка моя,
Хранителем моей несчастной жизни.
Улыбкой изумительной своей
Ты чудом шторм и тучи разгоняла
И на море, и на сердце моем,
Легко внушая мужество и веру
В спасение…
В спасение? Но как?!
По воле Божьей, добрым провиденьем…
Был хлеб у нас и пресная вода
Щедротами советника Гонзало,
Что был своим назначен королем
Отправку нашу по морю устроить
И нас холстом и спичками снабдил,
Бельем и… словом, всем необходимым,
К тому ж, из человечности своей
И зная, как люблю свои я книги,
Он передал мне лучшие тома,
Те самые, что более ценю я,
Чем герцогство…
Ах, если б увидать
Того Гонзало…
Может, и увидишь.
Итак, в итоге горестей морских
Мы прибыли на этот злачный остров,
Где я тебя прилежно воспитал
И обучил старательно наукам,
От коих избалованных принцесс,
В любом краю приваженных к безделью,
