Читаем Броня 1941 года онлайн бесплатно

Сирена завыла в четыре двадцать три утра.

Я знаю точное время, потому что первое, что попалось на глаза, когда я разлепил веки, — круглый будильник на тумбочке, дешёвый, с облупившейся краской на циферблате. Четыре двадцать три. Стрелки я разглядел раньше, чем понял, что комната чужая, кровать чужая и руки, которыми я упёрся в матрас, тоже чужие.

Молодые руки. Без шрама на левой кисти, который я получил в девяносто четвёртом, зацепившись за край люка.

Дом тряхнуло. Не сильно, но так, что будильник подпрыгнул и с дребезгом свалился на пол, а стёкла в раме отозвались тонким звоном. Где-то за окном ударило второй раз, потом третий, и уже не отдельными хлопками, а сплошным перекатом, будто по железному листу били кувалдой.

Тело село на кровати само. Спустило ноги, нашарило сапоги, потянулось за гимнастёркой на спинке стула. Я в этом не участвовал — я только смотрел изнутри, как чужие пальцы застёгивают крючок на воротнике, и пытался сообразить, какого чёрта здесь происходит.

Петлицы. Малиновые, с чёрным кантом, два эмалевых кубика и танк.

Лейтенант. Бронетанковые войска.

Дверь распахнулась без стука.

— Товарищ лейтенант! Тревога, товарищ лейтенант, немец бомбит!

Боец стоял на пороге в одной нательной рубахе, с сапогами в руках. Лет девятнадцать, конопатый, волосы дыбом.

— Тревогу кто объявил? — спросил я.

Голос был не мой. Ниже, глуше, с какой-то незнакомой мне манерой договаривать окончания.

— Дык дежурный по парку, товарищ лейтенант! А со штабом полка связи нету! Телефон молчит с четырёх часов, а посыльный не вернулся!

Двадцать второе июня.

Мысль пришла целиком, готовая, без всякого перехода, и от неё у меня на секунду перестало хватать воздуха. Я знал эту дату. Каждый её знает. Я читал про это утро в десятке книг, смотрел документальные плёнки, слушал ветеранов на девятое мая, когда их ещё было кому слушать.

Только читал я про это в другой жизни. Той, где мне было сорок три, где я двадцать лет отслужил в танковых войсках, а последнее, что помню, — как выхожу из штаба полигона к машине, и сердце ударило один раз так, что в глазах потемнело.

— Фамилия? — спросил я бойца.

— Красноармеец Мишин, товарищ лейтенант! Я ж заряжающий у вас, во второй машине!

Заряжающий. Значит, свой.

— Одевайся нормально, Мишин. Сапоги на ноги, не в руках. Бегом в парк, найди старшину Кузьмичёва, передай: выводить машины немедленно, рассредоточенно, интервал не меньше пятидесяти метров. Понял?

— Так точно!

— Повтори.

Он моргнул. Потом выпалил, глотая слова:

— Выводить немедленно, врозь, интервал пятьдесят метров!

— Бегом.

Он исчез, а я застегнул портупею, взял со стола планшет и наган и только тогда сообразил, что ни разу за эти полторы минуты не задумался, где здесь что лежит. Рука сама знала, что планшет на столе, а кобура — на спинке стула, слева. Тело помнило свою жизнь и продолжало её жить, не спрашивая моего разрешения.

Хуже другое. Я не помнил фамилии командира роты. Не помнил, где здесь столовая. Не помнил лица человека, которого утром вижу каждый день.

На крыльце меня встряхнуло по-настоящему.

Небо над Белостоком было в дыму с трёх сторон. Горело в стороне аэродрома — там, где стоял двести двенадцатый авиаполк, — горело у складов, горело что-то за железнодорожной насыпью, и над всем этим шли самолёты, спокойно, строем, на высоте километра, и никто по ним не стрелял.

Через плац бежали люди. Кто-то в сапогах и подштанниках, кто-то с винтовкой, кто-то просто бежал, не разбирая куда. Возле умывальников стоял на коленях боец и завязывал обмотки, и делал это по третьему разу, потому что руки не слушались.

Четвёртая танковая дивизия, шестой механизированный корпус. Я вспомнил это так же, как вспомнил дату, — целиком, готовым куском. Наш корпус. Один из немногих в Красной армии, укомплектованных новой техникой почти по штату. Через неделю от него не останется ничего.

Я знал, чем это кончится. Не в подробностях — подробностей я как раз не помнил, и это пугало сильнее всего, — но общий ход был мне известен, и от этого знания хотелось сесть на ступеньку и не вставать.

Вместо этого я пошёл в парк.

Быстрым шагом. Не бегом. Командир, который бежит через плац, стоит батальону десяти минут паники.

Ворота парка боевых машин стояли настежь. Внутри ревели двигатели — густо, на низких оборотах, так что земля отдавала в подошвы. Первая машина уже выползала на дорожку, вторая разворачивалась на месте, левый борт тащило юзом по мокрой траве.

Старшина Кузьмичёв встретил меня у ворот. Невысокий, кряжистый, в фуражке, надвинутой на брови, с выражением лица человека, которого этим утром удивить нечем.

— Товарищ лейтенант! Хозяйство наше в сборе, докладываю. Три машины на ходу, четвёртая как стояла без гусеницы, так и стоит, тудыть её через коромысло, — ремонтники обещали к субботе, а суббота, вишь, вон какая вышла.

— Боекомплект?

— А вот тут, товарищ лейтенант, беда. Бронебойных по восемнадцать на машину, осколочных под завязку, а бронебойных — восемнадцать. И пулемётных дисков не хватает, шесть на все три машины.

Восемнадцать снарядов.

По штату в Т-34 укладывалось около сотни выстрелов. Восемнадцать бронебойных — это на один хороший бой, если стрелять аккуратно. Если неаккуратно — на пятнадцать минут.

— Со склада взять можно?

— Так склад-то горит, товарищ лейтенант. С четырёх часов горит, там сейчас никого нету, кроме огня.

Он сказал это без всякого выражения, как о погоде.

— Горючее?

— Заправлены под пробку, это я вчера ещё сделал, не люблю я, когда бак пустой. Привычка с финской осталась.

Финская. Значит, воевал. Значит, не первый раз.

— Кузьмич, — я назвал его так, не подумав, и он не поправил, — экипажи все на месте?

— Все, кроме заряжающего третьей машины. Гуляева в санчасть свезли третьего дня, живот у него. Я на его место взял парнишку из хозвзвода, Кобылина. Он снаряд поднимет, дурное дело нехитрое, а больше от него покамест толку не жди.

Из башни головной машины высунулся механик-водитель — худой, длинношеий, с масляным пятном на щеке.

— Товарищ лейтенант, разрешите доложить! Сорок пятая на второй передаче хрустит, я вчера докладывал, но фрикционы держат, дойдём. Только сильно не гонять бы.

— Фамилия?

— Стрельцов, товарищ лейтенант. — Он посмотрел на меня как-то странно, и я понял, почему. Свою фамилию он мне называть был не должен. Я её знал уже полгода.

— Слышу, Стрельцов. Не гоняем.

Я забрался на броню головной машины и оттуда оглядел то, что у меня было.

Три Т-34 с заводской краской, ещё не потёртой на скулах башни. Двенадцать человек экипажей, из них восемь — призыв прошлой осени. Восемнадцать бронебойных на ствол. Никакой связи: рации стояли только на командирской машине, и то приёмопередатчик был у нас один на весь взвод, а сейчас в наушниках стоял ровный треск на всех частотах.

И ни одного приказа.

Вот это и было самое страшное. Не бомбы, не дым над аэродромом, а тишина в эфире и молчащий телефон. Я знал, что происходило в такие часы по всей границе: командиры сидели и ждали распоряжений, потому что двинуться без приказа было страшнее, чем сгореть на месте. И многие сгорели.

— Кузьмич, ко мне.

Он подошёл, встал рядом с гусеницей, задрал голову.

— Приказ. Выходим из городка немедленно, лесной дорогой на Заблудов. В колонну не строиться, интервал держать. По пути подбираем всех, кто с оружием, — пехоту, артиллеристов, кого угодно, лишь бы стрелял. Раненых берём тоже.

Кузьмич пожевал губами.

— Товарищ лейтенант, а полк? Мы ж, выходит, самовольно.

— Полка нет, — сказал я. — Связи нет, посыльный не вернулся, командир роты неизвестно где. Если мы будем стоять в парке и ждать, нас накроют здесь через час, и от взвода останется три кучи горелого железа. Приказ мой, ответственность моя. Записывать никому ничего не надо, я потом сам доложу, кому положено.

Он смотрел на меня секунды три. За эти три секунды я успел подумать, что сейчас он откажется, и что делать в этом случае, я не имею ни малейшего понятия.

— А ведь дельно, — сказал Кузьмич. — Дельно, товарищ лейтенант. По машинам!

И заорал на экипажи так, что от ворот шарахнулась чья-то лошадь.

Уйти сразу нам не дали.

От штабного барака к воротам почти бегом шёл человек в командирской гимнастёрке, и я узнал звёздочку на рукаве раньше, чем разглядел лицо. Политрук. Молодой, лет двадцати пяти, с планшетом на боку и с таким выражением, будто он один во всём городке сохранил ясность мысли.

— Товарищ лейтенант! Соколов! Куда машины?

Соколов. Хоть фамилию свою узнал.

— Выхожу из городка, товарищ политрук. Лесной дорогой на Заблудов.

— На каком основании? — Он встал напротив гусеницы, руки за спину. — Приказа на выдвижение не поступало. Части приказано оставаться в пунктах постоянной дислокации до особого распоряжения. Вы это понимаете?

— Приказ поступал когда?

— Вчера в двадцать два ноль-ноль.

— Вчера в двадцать два ноль-ноль войны не было, товарищ политрук. Сейчас есть. Через час здесь будет то же, что сейчас на аэродроме.

Он побледнел, но не сдвинулся.

— Вы отдаёте себе отчёт, как это будет расценено? Самовольный отвод боевой техники в условиях военного времени — это не дисциплинарный проступок. Это трибунал.

— Отдаю.

— И всё равно уводите?

— И всё равно увожу. — Я слез с брони и встал напротив него, так, чтобы не орать через рёв двигателя. — Товарищ политрук, посмотрите на аэродром. Там утром стояло сорок машин, а сейчас там дым. Их сожгли на земле, потому что они стояли там, где по ним было удобно бить. Я не хочу, чтобы через час то же самое написали про мой взвод.

Он молчал. За его спиной, у складов, обрушилась крыша, и в небо ушёл столб искр.

— Ваша фамилия? — спросил я.

— Политрук Гриценко.

— Товарищ Гриценко, у меня три исправные машины и восемнадцать бронебойных на ствол. Мне нужен человек, который умеет говорить с людьми, потому что по дороге я буду собирать пехоту, и её надо будет удержать от паники. Поедете со мной — будет от вас польза. Останетесь — тоже ваше право, я силой никого не тяну.

Я думал, он откажется. Он смотрел на меня секунды четыре, и в эти секунды в нём боролись, кажется, все уставы сразу.

— Поеду, — сказал он наконец. — Но я обязан буду доложить, как всё было. Слово в слово.

— Докладывайте. Только сначала доживём до того, кому докладывать.

Он полез на вторую машину — неловко, цепляясь планшетом за поручень, и Кузьмич, проходя мимо, подсадил его под локоть, ничего не сказав.

Из городка мы вышли в пять сорок.

Дорога на Заблудов шла сначала полем, потом ныряла в сосняк, и я приказал прижиматься к опушке, чтобы в случае чего было куда уйти под кроны. Шли на средних оборотах, растянувшись метров на двести.

На выходе к шоссе мы упёрлись в людей.

Их было много. Подводы, узлы, дети на узлах, женщины пешком, старик, тянущий за верёвку упирающуюся козу. Между ними — красноармейцы поодиночке и группами, без командиров, некоторые без оружия. Все шли на восток, и все расступались перед танками медленно, тяжело, будто у них уже не осталось сил торопиться.

— Товарищ лейтенант, — сказал Стрельцов в переговорное устройство, — я так задавлю кого-нибудь. Не видать ни черта в триплекс.

— Стой. Глуши до полуоборотов, пойдём шагом.

Я вылез на башню и оттуда крикнул в толпу:

— Военные! Кто с оружием — ко мне!

На меня оглянулись. Кто-то отвернулся и пошёл дальше. Но человек шесть отделились от потока и двинулись к машине, и первым шёл младший сержант с винтовкой за спиной и рассечённой бровью, залепленной чем-то бурым.

— Товарищ лейтенант, младший сержант Дорохов, четыреста первый стрелковый. Нас на марше в четыре ноль-ноль накрыло, ротного убило первым же. Со мной пятеро, из них двое с винтовками, у одного гранаты есть.

Говорил он ровно, без спешки, как человек, который уже всё для себя решил и теперь просто ищет, куда себя приложить.

— Идёте со мной, Дорохов. Держитесь брони, при налёте — врассыпную от машин, к танку не жаться, по нему и бьют. Гранаты у кого?

— У Пилипенко.

— Пусть при себе держит, отдавать никому не надо.

— Есть.

Гул я услышал раньше, чем увидел.

Он шёл с юго-запада, из-за солнца, — ровный, ноющий, на одной ноте.

— Воздух! — заорал Дорохов, и заорал так, что я на мгновение оглох.

Толпа рванула в стороны. Подводы бросали прямо на дороге, лошади рвались из оглобель, кто-то падал в кювет, кто-то тащил ребёнка за руку, волоком.

Три самолёта шли низко. Неубирающиеся шасси в обтекателях, изломанное крыло. Я узнал их сразу и совершенно спокойно, как узнают старую фотографию: Ju-87.

— Врозь! Под деревья, врозь!

Стрельцов рванул с места без второй команды. Головная машина ушла вправо, к рощице, вторая за ней, третья замешкалась — Кобылин, новичок из хозвзвода, что-то там перепутал с люком, — но всё-таки успела уйти с открытого места.

Первый «юнкерс» свалился в пике над дорогой.

Вой сирены на нём был поставлен не для нас, а для тех, кто внизу, — чтобы ломать людей раньше, чем упадёт бомба. И он ломал. Я видел сверху, с башни, как женщина, бежавшая с двумя детьми, вдруг села посреди дороги и накрыла их собой, вместо того чтобы бежать дальше.

Бомба легла в сорока метрах от неё.

Потом второй заход, третий, и пулемёты — по дороге, по кюветам, по подводам. Стреляли не торопясь, экономно, короткими очередями, как на полигоне.

Когда они ушли на восток, стало тихо. Тишина эта была хуже воя.

Я слез с брони и пошёл по дороге.

Женщина с детьми была жива. Оба ребёнка тоже. Она сидела всё в той же позе и не могла разжать руки, и Дорохов минуты две уговаривал её, тихо, как уговаривают лошадь.

Дальше было хуже. Восемь человек убитых, из них трое военных. Раненых — я не считал, но много, и половине из них помочь было нечем: у нас на весь взвод было два индивидуальных пакета и фляжка спирта в сумке у Кузьмича.

Мишин стоял возле перевёрнутой подводы, белый, с винтовкой в опущенной руке.

— Мишин.

Он не отозвался.

— Красноармеец Мишин.

Вздрогнул, обернулся.

— Я, товарищ лейтенант.

— Собери с подвод, что можно унести полезного. Воду, хлеб, тряпки на перевязку. Живо.

Ему нужно было дело, любое, и он за него ухватился, как за поручень.

Гриценко я нашёл в кювете. Он сидел на корточках возле раненого артиллериста и держал ему голову, пока тот пил из фляжки, и планшет его валялся рядом в грязи, распахнутый, с рассыпанными бумагами.

— Товарищ политрук, живы?

Он поднял на меня глаза, и что-то в его лице за эти пятнадцать минут переменилось окончательно.

— Живы, — сказал он. — А вот у него ноги нет ниже колена. И жгут наложить нечем.

— Ремень возьмите. Свой.

Он снял ремень и стал возиться, и делал это неумело, но упрямо, и я не стал его поправлять — не потому, что он справлялся, а потому, что человеку в это утро нужно было хоть что-то сделать своими руками.

Кузьмич подошёл ко мне, вытер лицо ладонью.

— Товарищ лейтенант, а ведь они по гражданским целили. Специально.

— По дороге целили, — сказал я. — Чтобы дорога встала. Она им нужна пустая, для своих колонн.

Он посмотрел на меня внимательно, дольше, чем следовало.

— Откуда ж вы это знаете, товарищ лейтенант?

Я не ответил.

Через двадцать минут, когда мы стаскивали убитых на обочину, со стороны Бельска донеслась стрельба. Не разрозненная, как всё утро, а плотная, с работой пулемётов в два ствола и с чем-то потяжелее в промежутках. И среди этого — гул моторов. Много моторов. Не наших.

Дорохов подошёл первым.