Читаем Безликие онлайн бесплатно

До сих пор помню, как он появился впервые. В начале марта здесь стояла кошмарная погода. Лил дождь, сверкала молния. Ненавижу грозы! А тут ещe так совпало. Громыхнул гром, отъехал автобус от остановки, и я увидела его на другой стороне улицы. Он стоял неподвижно в блеклом дрожащем свете фонаря и смотрел в окно. Может быть, он только что вышел из автобуса или ждал следующего на остановке, но тогда казалось, что ему нет дела до промочившего толстовку дождя, транспорта и вообще всего. Тень от капюшона скрывала лицо, но казалось, он смотрел прямо на меня. Руки стали деревянными и не послушными, едва получилось задeрнуть штору, но это было всего лишь мелочью. С того дня он стал моей тенью.

«Да ладно тебе, ты просто загоняешься», – сказал Фрэнк, когда я попросила его о помощи. Он курил эти вонючие сигареты прямо дома, развалившись на диване, и иногда мне хотелось, чтоб в городе запретили сигареты полностью. Вонь от них – жуть! Но их не запрещали, он продолжал травить себя и окружающих.

«Мисс Гетсвил, я всe понимаю, но поймите и вы: нет никаких доказательств, что этот человек преследует вас», – устало повторял офицер Вейт.

Никто не верил моим жалобам. Я и сама не хотела верить. Мы все были беспечны в надежде на лучшее и вот к чему нас это привело. Вот почему теперь он колошматил по двери кулаком, а я сжимала окровавленную вилку.

Этот человек уверял, что влюблeн, но его любовь была странной. «Я люблю тебя, поэтому ты принадлежишь мне», – заявил он. Как будто я всего лишь предмет, красивое украшение, которое легко поставить на полку. Но это устраивало только его.

Он возомнил себя главным героем игры, который может что угодно делать с персонажами без последствий. Но я не NPC, а эта любовь – особая игра. На выживание. И я не собиралась умирать.

***

Любовь. Я, чeрт возьми, слышу о ней так часто… В бесконечных сказках, которые принято рассказывать детям, чтобы создать для них пластиковую картину мира. У меня три младших сестры, и нежные сказки о добрых принцессах и их принцах не прерываются всю юность.

«Любовь – это настоящая магия добра, которая способна принести свет, счастье даже в худшие моменты жизни», «любовь – самая могущественная сила на свете, она способна свернуть горы и залечить самые страшные раны», «любовь способна исправить что и кого угодно».

Я смеюсь, вспоминая, как сeстры лепечут об этом, когда каждая из них влюбляется в очередного придурка, такое уж у них странное хобби. О, дьявол их побери, это всe такой бред! Любовь ничего не исправляет и никого не спасает. Она похожа на вязкую чeрную жижу, которая бурлит внутри, заполняет вены дюйм за дюймом, разрывает их и растекается по всему телу. Эта дрянь быстро сохнет, прилипает к коже, как грязь. Это похоже на чувство, когда погружаешься в грязевую ванну где-нибудь в Аризоне. Снова смеюсь – еe ведь тоже считают целебной, и в этом совпадении есть что-то цепляющее…

Любовь – это не сладкий и нежный нектар, это медленный яд, который убивает день за днeм, минуту за минутой. Она отравляет мозг – один участок за другим отмирает – и превращает тебя в настоящего тупицу. Я знаю это наверняка, чувствую после каждой мимолeтной влюблeнности, каждый раз, когда приходится наблюдать за одноклассницами с желчной горечью во рту. Они никогда не понимают, смеются над попытками подойти – кому сдался тощий очкарик в свитере с застиранными рукавами? Им такое не нравится, им по душе крутые парни из спортивных команд. Каждый раз всe заканчивается этим. Всe совсем не так… Не так, как они думают.

Мозг подсовывает старую картинку: Карли, одна из моих младших сестeр, прижимает к себе толстую книгу с простеньким изображением рыжей принцессы на обложке. Улыбается, сверкает зубами с широкой щербиной между передними и с всепоглощающей детской наивностью заверяет, что любовь – это магия. Даже ногой топает, маленькая кракозябра… Сколько ей тогда было? Девять или десять, ещe будет время разочароваться, поэтому я пожимаю плечами и выдавливаю улыбку. Да, конечно…

На мой взгляд, любовь – та ещe переоценeнная херня. Нет от неe никаких «бабочек», лeгкости и всего того, о чeм обожают говорить сeстры и другие ванильные подростки. От неe только тяжелее: горечь зарождается тошнотой в желудке, ползeт вверх по пищеводу, сжимает горло и стягивает язык. Мерзкое ощущение. Но если все верят в целительные свойства, может, проблема во мне? Я делаю что-то неправильно? Может, тогда ещe есть шанс исправиться?

Мысль о том, что не они ошибаются, а я неправильный царапает изнутри, будто приходится проглотить манула целиком. Отстой. Но та девушка… Мы живeм в одном доме в Нью-Йорке уже несколько месяцев, и она не выходит из головы с самой первой встречи. Тогда она обронила своe студенческое удостоверение и так улыбнулась, что внутри всe замерло. Может, и правда дело во мне? Я больной и ненормальный, а она сможет меня вылечить, когда полюбит? Но от понимания, что я тоже могу быть инфицирован, как грeбаный зомби, стискиваю зубы и швыряю когда-то модный костюм в коробку «мусор».

Я оглядываюсь. Хочется чихнуть, но успеваю зажать нос между средним и указательным пальцами. Старый тeмный чердак чертовски пыльный, всe здесь кажется серым: от пола до древних ученических дневников сестeр. Карли в этом году поступает в колледж, Элизабет – ей чуть за тридцать – сколотила небольшой торговый бизнес и сейчас вовсю готовится к свадьбе, Лиана идeт в старшую школу. А эти старые выцветшие бумажки до сих пор хранят их детство. Так странно.

Это дедово владение. Он был старым ворчливым сексистом, поэтому построенный кровью и потом дом завещает не своей дочери – моей матери – и не сeстрам, а мне. Странно. Средний ребeнок – обычно ни то ни сe: не старший счастливчик и не младший любимчик. И тут вдруг такой подарок…

Не то чтобы меня радует старая двухэтажная развалюха, в которую придeтся вбухать больше денег, чем я зарабатываю на создании сайтов за год.

Когда вхожу в дом в первый раз, открыв тяжеленную скрипучую дверь, я вижу только пожелтевшие частично отошедшие от стен обои. Этот узор в точку устарел, наверное, ещe в молодости деда. Ветер бьeт по лицу наотмашь – неприятно. Вместе с ним доносится кислая вонь кошачей мочи, и желудок болезненно сжимается в желании избавиться от завтрака. Сдерживаюсь, прохожу дальше по скрипучему полу. Стекло на задней двери разбито, видимо, сюда пытался забраться кто-то из бездомных – ветхий дом лучше открытого неба. На всякий случай засовываю руку в карман и иду дальше, нащупав нож. Но в доме пусто от подвала до чердака.

Внизу повреждена труба, и подвал превращается в склизкое болото. Приходится перекрыть воду через вентиль под лестницей, но соваться в топь, где грязь достаeт до колена, желания нет. Пусть сначала высохнет. Делаю всe, что могу: выхожу из дома и открываю подвальное полуокно. На воздухе вода испаряется быстрее.

После этого я и прихожу на чердак. Ненавижу слякоть, дожди и вообще воду. Тут пыльно, но хотя бы тепло, полосы света вытягиваются на ровном полу. Протягиваю руку, грею сморщенные от воды подушечки пальцев, пока они не приобретают нормальный розоватый оттенок. Я не чувствую себя человеком ещe с детских лет, с тех пор, как ко мне стали относиться как к картонке и элементу, который мог бы присматривать за малышками Карли, Лианой и Эдит. «Нам тяжело, мы не справляемся сами, ты же хочешь быть хорошим мальчиком?» – звучит в голове елейный голос отца. Я хочу только спросить, зачем они наделали пятерых детей, если не могут уследить даже за двумя, но киваю. Чeрт! С силой пинаю коробку и падаю на пол, не удержавшись на мигом припухшей ноге. Не хочу это вспоминать, но мысли неконтролируемым потоком льются в голову, будто там тоже прогнила одна из труб.

Сжимаю голову ладонями, закрываю уши и пытаюсь сделать всe, чтоб не слышать, но как заглушить голос, звенящий изнутри?

Глубокий вдох, представить, что откатываешься во времени… Иногда помогает. Я не чувствую себя живым и уже давно, но нужно хотя бы делать вид, что вписываюсь в eбщество.

Чтобы немного отвлечься от болота, в которое обычно толкают собственные мысли, снова возвращаюсь домой, к той девушке. Она такая беспечная, время от времени выходит на балкон в одном белье. В такие моменты я стараюсь спрятаться так, чтоб видеть самому, но лишить обзора еe. Она учится в актeрской школе и живeт красивой жизнью в красивом окружении. Я не вписываюсь туда, могу напугать еe своей неказистостью и потускневшей рубашкой. Не хочу. Остаeтся держаться подальше, придурочно шарахаясь и наблюдая издали. Вспоминаю, как лямки чeрного вгрызаются в покатые плечи, как чашки лифчика плотно обхватывают грудь. Легче не становится, наоборот, от тяжести в паху хочется выть. Тогда люди вокруг наверняка скажут, что это дом с привидениями и будут лезть сюда. Не надо. У меня другие планы на это древнее местечко.

Не знаю, инфицирован ли я, прямо как куча зомби, твердящих о любви, но мне нужна она. Хочу еe. Хочу, чтобы она была рядом, постоянно видеть еe, чувствовать дыхание и прикосновения к коже. Хочу раздвинуть ноги и смотреть, как она обхватывает губами член – всe сильнее и сильнее, мне даже не надо двигать бeдрами или давить ей на затылок… Фантазия рассеивается с ударом головы о стену. Чeрт. Еe здесь нет. Нет и не будет, если продолжать ничего не делать. Но пока я не могу продолжать, засовываю руку в штаны и заставляю себя кончить. Хорошо, что здесь полно тряпок, которые не жалко выбросить. Я хочу сделать так, чтобы однажды фантазии перестали быть просто глюками в голове. Но для этого предстоит как следует поработать. И не отвлекаться, чeрт возьми!

Скидываю в коробку все дневники и старые платья, шелест старой бумаги наполняет чердак шумом, похожим на скрипучий шeпот деда, холодок пробегает по спине. Замираю, на секунду кажется, что он торчит прямо за мной, лезет в голову, знает наверняка о тех мыслях, что крутятся у меня в голове и отравляют сознание. Но я вдруг понимаю: даже если так, он был бы, наверное, не против… Дед и сам немного чокнутый. Оборачиваюсь, но не вижу никого. Здесь только я, коробки и пыль. Никого больше.

***

Я выношу из дома весь хлам, обдираю старые обои и вывожу за пределы городка, чтобы избавиться раз и навсегда – к счастью, тут неподалёку есть компания, специализирующаяся на утилизации отходов. Мне не нужны напоминания о прошлых жильцах, скоро здесь появится новая хозяйка. Это место должно соответствовать ей. Но это не так просто – отремонтировать весь дом самому. Я просто не умею подключать сложную технику, а покраска стен в таких масштабах – больше никаких грeбаных обоев! – займeт целую вечность. Приходится нанять бригаду рабочих и вернуться в Нью-Йорк раньше запланированного. Приходится вернуться к ней. Всe начнeтся совсем скоро, но пока я могу понаблюдать ещe немного.

Еe зовут Элинор Фиона Гетсвил, двадцать один год. Обучается в Нью-Йоркской академии киноискусств на отделении актeрского мастерства. У родителей (Эшли и Чарльз Гетсвил) свой бизнес по производству пластиковых окон. Живeт на сто сорок седьмой улице, до учeбы часто добирается на тeмно-синем Форде Фиеста.

Я делаю паузу в записях. Откидываюсь на спинку стула, сжимаю и разжимаю затeкшие от напряжения пальцы. По мнению нормальных людей, моё стремление изучить каждую деталь доходит до абсурда. Неудивительно. Я знаю о ней всe: от имeн двоюродного дяди с женой и сыном до цвета белья каждый день. В пятницу она чаще надевает красное, в среду – розовое, но многое меняется из-за расписания занятий. Нормальные люди, узнав об этом, скажут, что я шизанутый. Впрочем, похер. Самое главное – знать о ней всё. Всe, что однажды поможет завоевать еe внимание. Дрожу от предвкушения момента, когда буду обладать ей, хватаю со стола ярко-зелeную упаковку с остатками крекеров и, по ощущениям, растираю в крошку.

Окружающие с детства говорят, что любовь – прекрасное и тёплое чувство, которое может добавить в жизнь света и ярких красок. Я чувствую немного по-другому. Совсем по-другому, но это не новость. Для меня с детства не существует большинства вещей из числа тех, которые заставляют двигаться вперeд, например, моих сестeр. Любовь – не исключение, она тоже странная. Я люблю Элинор с первой встречи, но из-за этого кажется, что кто-то бестелесный, хватая за волосы на затылке, топит меня в болоте. Оно грязное и воняет, неприятно булькает при каждом погружении, а жижа потом остаeтся у меня на лице, шее, одежде. Но зачем-то я всe ещe пытаюсь дышать. Может быть, всё ощущается иначе, потому что я вынужден только наблюдать, потому что мне мало её живущей по соседству… Снова наклоняюсь к экрану.