Читаем Батько Коротич (СИ) онлайн бесплатно

  Село это пишется, одним словом. На самом деле тут девять раздельных селения одно за другим тянутся, каждое своё название носит, всех вместе Новоелизаветовкой назвали. Одно село, один колхоз, одно имя ему - "Перемога". А ведь Победы ещё не было, когда название давали. Родина до войны с тихой важностью назначение хозяйству определила.

  Нагрянувшим в восточные земли немецким захватчикам название подошло, они от любви к порядку, для своей победы решили хозяйство сохранить: - пусть "колькос" вермахту служит, пропитание германскому воинству обеспечивает.

  Комендантом колхозного села, фашисты оставили хромого рыжего солдатика, а сами дальше пошли завоёвывать другие: реки, горы, города и поля.

  Оставленный надсмотрщик, определился с несвойственным для его наций пронырством, быстро сросся с непризывным начальством, к самогону сразу пристрастился, свойским оказался солдатик, - редкий немчёнок.

  Он, как и сбежавший председатель: наперекос застёгивал китель, скучно зевал по утрам, - научился похмеляться, любил девок щупать.

  Колхозом управлял всё тот же заместитель, - дед Микита Макогон.

  Макогон беспартийностью своею никогда не хвастался, хотя на партсобраниях бывал часто. К баптистам малочисленным во время молебна захаживал - и тоже молчал, непонятно, вошёл в их веру, или интерес свой тут находил. В церкви в Петроверовке его бывало, со свечкой замечали, - одним словом, - бывалый, хоженый старичок, говорит: лично с Нестором Махно здоровался.

  Ещё до установления хромого Гюнтера в "Перемоге" продавщица Саша Чечельницкая успела на мужа похоронку получить, бездетной вдовой сделалась. Родичей поблизости не было, потому хватко стала извлекать выгоду из положения наступивших порядков.

  Была она лицом узкая, и тоже рыжая, плечи тесные, ниже расширялась неуклюже. Излишне выдвинутые зубы, тонкие губы, выпученные глаза, как бы говорили: я и с чёртом уживусь.

  Так что Новоелезаветовка, перемену классовой закономерности не особо ощутила: крестьянки без мужей работали в поле и на фермах, дед Микита также ездил подводами в Ширяево, сдавать: зерно, скот, молоко, птицу и яйца. На станции, вместо красного флага повесили белый со свастикой.

   Хромая служба немецкого коменданта не мешала Макогону по своему усмотрению решать, в какую сторону перевес урожаю давать. Мужья в далёком фронте, вряд ли имели соображения, что чердаки их домов не ведают зернового опустошения. Время от времени в Германию отправляли подросших работников и работниц. Оставшиеся женщины, дети, и старики, вытирали слёзы, и содержали комендантский колхоз не хуже чем при партийном присмотре.

  Доходившее тяжёлое эхо войны люди переживали с молчаливой грустью.

  Саша Чечельницкая в бывшем сельповском магазине, теперь открыто самогоном торгует, она сделалась первой женщиной всей Новоелезаветовки - комендант Гюнтер новым мужем у неё сидел.

  Остальные солдатки ничего о своих мужьях не знали, письма в село не заходили, вокруг одни слухи капали.

  Поэтому когда после войны Сергей Сергеевич Смирнов для своего телевизионного "Подвига" искал след Героя Союза- пограничника Чечельницкого, бывшая: жена, комендантша, вдова, и торговка - Александра Коротич ничего не смогла пояснить. Фотографии первого мужа, довоенные свадебные карточки показала, а так вообще, она теперь Коротич, и сын её Ванюша - тоже Коротич.

  Вернувшийся с войны, одноногий Иван Коротич на зажиточной Александре женился. Про бывшего немецкого хромого солдатика мало узнал. Он никому не мешал, и его быстро забыли. Коменданта пьяным на станцию дед Микита вывез, там свои подобрали, когда убегали.

   Сашу не тронули, она осмелела и стала медаль партизанскую требовать за то, что не допустила крайний разгул фашизма в селе, и если бы, не обелиск с погибшими односельчанами, кроме вдов, никто в Новоелезаветовке и не помнил бы, что война тут была. Прогремела - пришла, и с громом укатила. Остались: Обелиск- памятник тем, кто не вернулся. В душах тех, кто ждал победы над фашизмом, - девятое мая. Кино, и нерушимый союз.

  Кого-то из героев, даже забыли записать на обелиске в центральном селении Повсталь. Значит солдат тот, в вышине поместился неизвестным, в небеса поднялся тихо, не каждому на земле героем числиться, всех не упомнишь. Что было - то прошло.

  Народ любит записывать своё состояние сладко заснувшим. Жить радужно, без горечи в памяти.

  Сын, искалеченного войной Коротича, в маму пошёл, - водкой и всем прочим товаром, в единственном с нуля построенном новоелизаветовском магазине торгует.

  И от отца покойного также взял наклонность, - креплячёк хорошо попивает.

  Шесть дочерей у него, а самый младший сын - тоже Ванька, все сёстры за ним ходят, они же в магазине торговлю ведут, батько в глубине зала, вроде высчитывает что-то, на столе у него деревянные счёты, накладные, селёдка нарезанная, а под столом бутылка водочки.

   Дочерьми Коротич беспрерывно любуется, как ловко по магазину ходят, как в склад ныряют за товаром, или из подсобки нехватку выносят. Убористо вмещаются в систему, аж в глазах рябит, надо полстаканчика выпить от радости.

  Жена и все дети его - сплошные баптисты.

  Заробитчане, что каждое лето из Гуцульщины приезжают, часто к нему в магазин заходят: курево, выпивку берут, молодые на продавщиц беспрерывно заглядываются, задираются; - тут батько Коротич со стола, конечно, встаёт, падающие волосы растопыренной ладонью убирает, спрашивает:

   - Ну что хлопцы, много скирд уже сложили?..

  Гуцулы в уборку солому скирдуют. Скирды у них ровные получаются; подряжены, словно бараки немецких концлагерей, - кто их помнит. Весь день на жаре солнечной, в соломе купаются гуцулы. Вечером молодёжь на посиделках в темноте теряется. Старики недовольны, что юноши днём на скирде дремлют в обнимку с вилами, спят пока стогомёт "Беларусь" подбирает внизу волокуши. Дядя Вася Витковский молчит, он без курева вообще не может, прямо на вершине скирды курит - без натуроплаты рискует остаться. Самокрутку махорочную завьёт, и в фуражке цигарку палит, в пазуху дым пускает, на пепел плюёт с оглядкой, - следит, не стреляет ли биноклем "техбезопасность". Только тракторист заглушит "стогомёт", он вместе со всеми спешит за полосу пропаханную; скатывается по соломенному склону, и быстрее всех забегает за черту пожарной безопасности, скручивает большую, настоящую цигарку, затягивается и глаза зажмуривает, ждёт, когда чад табака душу затуманит: - О! другое дело, теперь и покурить можно...

  Молодые, в шортах одних, весь день солому топчут. Старики одежды не снимают, не привыкли.

  У Ромы Селезня, всё туловище лишаями отрубевидными покрыто было, под конец скирдования очистился весь, солома вылечила кожу лучше докторов: гладкой, упругой стала кожа, блестит как налившаяся пшеница.

  - Вуйко Вася, что ты всё лето паришься в лоскутах своих, скинь ты ветошь свою прокопчённую, дай солнцу в душу заглянуть. Всё, научусь ряд держать, и в следующий сезон бригаду лишайных наберу, сделаю им окончательное лечение соломой, из благодарности, бесплатно скирдовать будут, всё зерно - мне одному пойдёт. Про меня Варшава станет писать.

   Мускулы набитые играют краковяк, видно, что лишняя сила в нём сидит, как ударит вилами в стерню низкую, стрелы металлические землю прошивают, словно в солому зарываются вилы, один держак остался торчать.

  Старый улыбается разряженными стальными зубами: - А куда я дым прятать буду?..

  Ваня Терзи из волокуши рыхлой кричит: - Иди Роман на моём ковре бороться, если тебя положу - Дину мне уступаешь.

   - А если я тебя?

   - Четвертью зерна заплатишь...

  - Чего это я маю своё зерно ставить, не охота мне с дураками связываться.

   - Тогда лови, - Терзи целится вилами в Рому, ...мимо пролетели, в копну утонули.

  - У тебя, что ум избродился, воскресение Лазаря пропеть хочешь?

  Дядя Вася лёжа докуривает свёрток газетный, небу говорит:

  - Всё, закончилась страда пшеничья - началась девичья.

  И Дина, и Валя, и Люда... все кроме батьки Коротича, по воскресеньям на собрание баптистское ходят, песни религиозные поют, показывают, как бога бояться надо.

  Скирдовальщики тоже в собрание заходят, не поют, на девчат смотрят, свою молельную унию строго берегут.

  У них вуйко Васыль - певец. В выходной, на посиделках в вечер, он молодёжь потешает. Гармошка гуцульская играет, а вместо барабана - канистра пластмассовая. Девчата в голос просят:

   - Дядь Вась, спойте любимую.

  - ...Когда мне было лет семнадца...ать,

   ...не стал я матери бояться...я...

  На всё промоченное горло скрипит изношенный гуцул под наигрыш старой гармошки, закончит песню и фуражку в небо бросает, это у него номер такой ветреный. Подхватил ветер фуражку и в тополя унёс. Нет фуражки - нет песни.

  Вся бригада сбивает с дерева картуз, ну и даёт старик, во что завтра цигарку палить будет. Он самая нужная ценность бригады: ряд ровный при скирдовании держит, к Коротичу старшим сватом ходил, знает, как разговор начинать:

  - ...У вас товар..., у нас купец... - переженим всех твоих дочерей Иван, готовь спальни, по нашим обычаям парубки к девчатам жить уходят.

  Гуцулы скирдование закончили, а расчёт им не спешат давать. "Колхиду" колхоз ремонтирует, натуроплату далеко везти надо. Комора продукты уже не отпускает, из остатков овощей заробитчане сами себе готовят, - борщ и мамалыгу едят.

   Вуйко Васыль Ваню Терзи, бдруг за рукав хватает, рубашку теребит:

  - Старик я Ванька, старик, старый уже совсем, верёвка наматывается - колышек приближается, - и смеётся, непонятно грустит или рад. Возбуждённо трясёт Ивана, и всё его пожелтевшее от табака морщинистое лицо тоже трясётся. - Как я стариком жить буду Ванюха?..

  Терзи недоразумение чешет, хлебает кашу, кошку недовольно пихает.

  - Так дай ты ей что ни будь, - упрекает его дядя Вася, - видишь, как жалобно на тебя смотрит.

  - А что я ей дам, она моркву и буряк не ест, а шкурку от сала я сам люблю...

  Дяде Васе не терпится, хочется быстрее домой уехать, всей Гуцульщине похвастаться, как он в Новоелезаветовке сватом к Коротичу ходил. К Роме пристаёт:

  - Сходи-ка, Ромчик к Кротичу в магазин за водкой, он тебе как будущему зятю не откажет в долг дать.

  Селезню не охота аж в Повсталь плестись, он зевает...

  - Иди-иди, там Дина на голову выше тебя, невеста самый раз для нашей земли, - повторяет Терзи.

  К Роме, Даня Малёваный с важным толкованием подсел и молчит, чмокает закрытым ртом, снова губы слюнявит:

  - Слышь Ром, там Валю увидишь, скажи ей, если хочет, я в жёны её заберу, не пожалеет...

  Подвоз товара в магазин, свой положенный день держит, Валя сестёр торопит; отца будит, что бы накладные было кому подписывать.

  Товаровед промтоваров Гуливатый, тоже давно Валю заприметил, баптистом сделаться обещает, уж больно мужичёк смешной: низенький, толстый, и лысеющий...

  Экспедитор с продуктовой машины Фома Сорный, - похотливый поведением, тоже Валю добивается, его Коротич недолюбливает.

  Сорный сделку завмагу предлагает: выручку от мешка лишнего сахара поделить, для личного удовольствия выгоду закидывает. Ударили по рукам. Уехала оцинкованная будка. И следом ОБХСС с проверкой неожиданной является.

  Ну всё, Коротичу не выпутаться на этот раз: и корова пойдёт, и козы пидуть, и "Запорожец" уйдёт...

  Ничего кроме сахара не проверяет страшная служба, всё наличие взвешивают, - точно по накладным ложится сладкий вес. Ищут, перевешивают - накладные цифры замирают на точных граммах; главный, что жевал соломку, с неудовольствием выплёвывает сор изо рта, Вале хитро ухмыляется. Хлопнули раздосадованные милиционеры перекошенными дверками "бобика", и укатили с рёвом.

  Батько смотрит на мешки не снятые с весов, на дочек расторопно снующих по магазину, открывает бутылку креплёной "Тамянки", в одной руке стакан наполненный держит, другой пальцы поочерёдно зажимает:

   - И корова осталась, и машина осталась, и козы тоже лышились. Батько Коротич знае що робе...

   Вале спать хочется, она пальчиком назидательным машет отцу, скрытую сахарную улыбку уминает.

  У бабы Усти Загорняк из Чеки, каждое лето внук на каникулы приезжает. Олег ростом всех ровесников сельских перегнал, их там, в Киеве удобрениями кормят.

  Гуцульская гармошка стихла, крики посиделок умолкли, вечер в глубину ночи вполз, уснувшие люди давно тишину мрака слушают.

   Окно Валиной спальни распахнуто, ветви вишен нависают над пустотой открытой: сверчки стрекочут, совы скрипят, вся поющая темнота дышит теплом земли. В тусклом свете окна едва слышны далёкие крадущиеся шаги. Валя ловит приближение желанной ночи. Звёзды тайной любви всё небо наполнили, их мерцание выманивает её из окна, она вползает в волшебство жизни, обнимается с Олежкой и, взявшись за руки, созревшие дети, плывут под новолунием, - рогатый пастух рассыпал бесчисленное звёздное стадо, что бы влюблённые навсегда запомнили чарующую сказку этой ночи. Губы влюблённых слушают дыхание друг - друга, им не скрыться от неба знающего их мечты. Ночь эта, для Вали необыкновенной упала, она всматривается в страшную черноту стрекочущей тьмы, и совершенно не боится своей звезды.

  - Идём в лес, - предлагает она Олежке, и чувствует дрожь его руки, - там волков нет.

   - Я волков не боюсь - растягивает горожанин, - они в клетках зоопарка спят, и бегают по книжным страницам старых сказок.

  Он никогда не видел такую яркую высоту звёздного неба, не слушал певучую свежесть чарующей темноты, что вползала в разволнованную кровь. Он почувствовал, что из его жизни пропадают: негаснущее электричество в каменных призмах высоких домов, постоянный скрип резины, запах смога, и весь гул механических движений.

  Влюблённые обнимают мир, снова верят: в сказку ночи, в сладкие мечты, в бесконечные летние дни. Сжимают руки, по которым струится мерцание неба. У затемнённой скамейки крайнего двора Курдумановского хуторка тени какие-то шепчутся, давно отцветшая сирень и уснувшие бутоны роз скучают по колыханию ветерка в полусаднике.

  Тусклый свет новой луны скользит по пустым доскам уличной скамейки, тут вроде и никогда никого не было. Неожиданная настороженность пропала, только щека коснулась губ, струится поток вечного желания грызть вкусное умиление. В бесконечном небе разрыв неслышимый блеснул, и принялась ярко гореть ещё одна звёздочка, никто не знает, потухнет ли когда-нибудь жизнь того света.

  Молчание уединившегося леса обнимает ненасытное желание затеряться в волшебстве любви, ласкать невидимым взглядом тишину мрака, слушать спящую листву, убежать от бушующего мира и утонуть в журчании времени.

  Вынырнувшая небольшая лужайка сиротливо дремала окружённая грозными хлыстами деревьев, они дико забурили в подземное царство ползучие корни, прятали тайну страшной любви. Тусклые звёзды и медный серп месяца упали на поляну, купались в зеркале лесного озерка. Из тяжёлого мрачного страха пробирался, клокотал невидимый ручеёк, где-то глухо булькали родники, и им неведомо, откуда начало и где бесконечность в объятиях двух прилипших тел спаянных медовыми губами.

   Одинокая разыгравшаяся рыбка выпрыгнула из середины застоявшейся воды, шлёпнулась в ночное зеркало и расшевелила, разбудила уснувшие звёзды. Небо, на земле вдруг ожило.

   Ещё, охота было рыбке любовь людскую увидеть, что с неба позолоченного упала.