Читаем Нивы детства (СИ) онлайн бесплатно

  Даль полей, бескрайнее небо, высокое горячее солнце, и отовсюду тёплый ветер.

  Эх, Бессарабия - край скучный, распаханная везде степь. Посевы и насаждения кругом колышутся: виноградники, сады, заросшие баштаны, море нив колосистых, кукуруза; и отары овец - словно облака упавшие плывут.

  Для того кто жизнь начинает - отовсюду простор ударяет, все поля не оббежишь за день, а дней много, они без конца рождаются.

  Стерня колючая ужасно больно ноги чешет, а как удержишься, что бы за крылатым коньком не погнаться.

  Прицепные жатки валки созревшей пшеницы подбирают, когда бункер наполняется, комбайн громко свистит, под шнеком машина - полуторка подъезжает, и дедушка повозкой-полутонкой спешит, мягко бегут кони по скошенной соломе; пока длинный брезентовый рукав комбайна сыпет пшеницу в рундук, кони колоски полные в соломе ищут. Тюша в падающем зерне купается, урожайная пыль, и запах лета над всем полем плывут.

  Тоже, земля чёрная, - а родит белый хлеб.

  Какой же он белый, это ещё не хлеб. Зерно засыпавшее Тюшу, похоже на его исцарапанный живот, волосы на головке, что не зарылись в наполненной зерном бестарке, не отличишь от соломы, и заскорузлые ступни тоже потерялись в сыпучем урожае.

  Дедушка везёт пшеницу в амбары, где всё убранное зерно вмещается; лошади напрягают постромки, мягко тянут тяжёлую полутонку, ноги лошадей по самую щёлку утопают в коротко стриженой стерне.

  Пока едут, Тюша тоже возит пшеницу, не лошадьми - а "мотор" у него гудит, к самому облучку подъезжает сандаля, - там амбары, "машина" выгружает пшеницу и едет обратно к заднему борту повозки, где комбайн с наполненным бункером ждёт грузовик, ...и уже свистит. Дедушка тоже насвистывает отставшему жеребёнку.

   Когда повозка заезжает на весы, кладовщики заставляют мальчика выползать из новины, он слезает, что бы его килограммы ни записали новым урожаем.

  Обратно пустая бестарка струшивает шевеления большой работы, не так мягко катится, молотят деревянные колёса по сбитой земле, дёгтем ударяет из ясеневых ступиц; обеспокоенная кобылица ржёт, зазывает отставшего жеребёнка. Дедушка свистом тоже торопит игривого конька, - пусть держится запряженной матери.

  Неубранная нива дышит твёрдой пшеницей, вдали комбайн пылит, за ним в стерне укатанная полоса, где разгоняется большекрылый летающий железный конёк. Летающим оводам не надо разгоняться они сразу поднимаются, когда дедушка кнутом сгоняет их со спины лошадей. Пить хочется.

  В тени лесополосы, деревянный бот с прохладной водой, зарыт в мокрой соломе; обеденные кошёлки с едой, - бугры накрытые, прислонены к замшелым стволам; на гладких ветках раскидистых софор, подвешены конусные кущи детских люлек. В поле любая еда кажется вкусной, а Тюшу в обед ещё заставляют спать, точно как в бабушкином детсадике, куда он не любит ходить. В полевом звене для взрослых, тоже установлен полуденный сон. Тюша убегает, прячется весь обед пока, тёткино спаньё жару дня прогоняет.

  Дедушка, - звеньевой начальник у тёток, - смотрит на часы, на солнце, и оглашает конец отдыху: - Женушки, женуря...я, мотыги скучают, остыли без вас в тени акации.

  Разноцветные укрытые кучки оживают, начинают шевелиться, встают женщины трудодни мотыгами стёсывать. Матери спешат детей накормить, достают из одинаковых шатров плаксивых малышей, отворачиваются, уходят в скрытую сторонку, стелют под буграми живых корней фуфайки, упираются в ствол, расстегивают пазухи, и тихие мысли плавают в довольных глазах, - дети перестают пищать, урчат животиками. В висячих детских яслях снова тишина.

   Селянки уходят саповать длинные кукурузные ряды, удалятся в непроглядный край нивы, их малюсенькие детки будут спать в лесочке и ждать. Тюшу, матери детей наставляют: если какое дитё заплачет люльку тихо раскачивать, ...и бегут, спешат нагнать остальных женщин ушедших в высокие ровные ряды кукурузы.

  Из какой колыбели дитё плачет, Тюша не знает, хотя ему пять лет, скоро будет, никак не научит, откуда матери распознают одинаковых детей, они все похоже укутаны.

   Кущи молчат, а Тюше скучно, он начинает раскачивать люльки угадывает, которая из них первой заголосит - все молчат. Тюша хватается за самую низко висящую, ножки еле землю достают, разгоняется, вроде самолёт взлететь собрался; катается заодно со спящей куколкой, словно маятник в часах старого дедушки качается, - ударяет другую колыбель. Чудно, какая из них опередит голосом - первой заревёт, он раскачивает все люльки подряд, сталкивает друг с другом, близкие заматываются, и все дети плавно начинают ныть, вдруг одновременно разорались все куколки.

  Плач в кукурузное поле уносится, торопятся женщины, каждая своего родимого чутьём слышит. Убыстрённо мотыгами тешут траву, ряды корней до края поля рыхлить обязаны, потом обратно, далеко ещё до ветвистых деревьев, где люльки голосят; полевые матери привыкли, долго слушать прикрашенный плач своих малюток.

  Тюша перестаёт качать люльки, оставляет их одни, уходит; колебания качалок затухают, и дети тоже умолкают.

  Самолёта нет; высоко в небе сокол плавает, Тюша подбирает палку охранную, чтобы не унёс хищник иного малыша. Сокол добычу в соломе высматривает, камнем падает, только пыль стрельнула и пропала, а сокол с сусликом в когтях снова в небе, своих детей кормить улетает.

  Ветер отовсюду лето раздувает, тёплая пшеничная полова лицо порошит, тени облаков бегают по земле, не догонишь, земля горячая - ступни печёт, надо в тень деревьев забежать. Вода в боте уже горчит, солома высохла, потеряла вода прохладу. А солнце выше самого высокого полёта сокола забралось, над самым высоким соколиным писком облака белые солнце обжигает. День медленно ползёт.

  Большекрылые степные стрекозы кружат над детством, поймать бы одну, бескрылой сделать, на лошадку похожа станет. Тюша бегает по широкому убранному полю, гонится за летучими попрыгунчиками. Вдруг небо над мальчиком прогремело, большой, сделанный в кузнице кузнечик по укатанной стерне покатился, - подпрыгнул, попрыгал по потрескавшейся земле и остановился. К нему бежать надо. Улла...а!..

  У взрослых людей, что находились возле палатки, сдуло шляпы. Тюша бегает без шляпы, у него на голове золотые пшеничные кудри. У лётчика тоже все волосы совершенно белые, как одинокое облачко в вышине. Папироса капитана сложена гармошкой, говорит: кто не боится, пусть поднимется вместе с ним в небо. Ого..., сокола можно нагнать.

  - Мальчика надо обязательно покатать, - говорит пилот, берёт Тюшу и через овальную дверь впускает во внутреннюю пустоту самолёта. Взрослые люди подобрали свои шляпы, поднялись по лестнице, и тоже собрались лететь самолётом. Совсем не страшно с высоты смотреть полёт крыла, полёт лесополос, и плавающую тень самолёта по земле. Всё большое маленьким сделалось, село с неба не узнать, длинные улицы пустыми стелятся. Одинокий старый дедушка тростью движения настырные сочиняет, вроде спешит самолёт перегнать, а на месте стоит, тень крыла его сдвинула, и всё село сразу убежало. Плохо, что большие мальчики из маленькой улицы не видят как Тюша, над ними высоко летит.

  В кукурузном поле женщины дедушкиного звена рассеяны по длине ровных рядов, их сверху тоже узнать можно, они мотыгами машут и маленькими сделались как дети в люльках; задирают головы и смотрят - есть ли Тюша в самолёте; ему захотелось им крикнуть, а самолёт вдруг проваливаться задумал, спускается вниз, не задеть бы ветки с качелями, земля бежит навстречу, кажется, воздушная машина с машиной наполненной зерном столкнётся. Удар, и самолёт больше не летит, покатился по стерне, шум и тряска заглохли. Тюша определил, пока его на земле не было, она крутиться начала, голова у него тоже крутится, так иногда бывает под долго вертящейся люлькой.

  По воскресеньям поле вскапывают только до обеда, а старая бабушка, всё время у тёти с малой сестричкой бавится, - домой только в недельный день приходит, - прадеда обстирывает и спину согнутую моет.

  Он сегодня бриться будет, ждёт, когда яркое солнце к нему в заросшую бороду поместится, бабушка ему круглое увеличительное зеркало на табуретку заносит, что бы щетина ещё большей казалась. Он две бритвы точит о широкий солдатский ремень, одна стёртая до самого хребта блестящего. У Тюши тоже два деда, один стёртый старостью, у другого две лошади везут Тюшу домой; кататься всегда охота. У дедушки кнут над лошадьми кружится, размахивает, конских мух с гривы сгоняет, до нашильника достаёт длинная тесьма, помогает хвостам лошадиным сшибать мух с гладких крупов.

   Молодая бабушка все дни в детском садике еду детсадовским детям варит, тем детям, кто в своём дворе без старых людей живёт; дома, она воскресный обед печёт в большой печи, его вкусный пар в носик заползает. Самый хороший день, - радостная неделя длинной седмицы, - она все взрослые заботы завершает.

  Звено спешит, мотыги ложатся, укладываются сзади повозки, в широком дедовом рундуке садятся те, что с детьми; в другой телеге тоже спешат занять места спереди рундука, - не так трясёт. Тюша у самых лошадей, рядом с дедушкой на облучке сидит, а домашний пар бабушкиной печи наполнят всё поле, сладко носится над бегущей каруцой.

  Медленно вырастание зреет, арбузы тоже медленно надуваются, когда красными внутри станут, дедушка Тюше волчки вырезать будет; почему так долго дыни созревают...

   Тюша уже большой, и замотанные живые куклы не догонят его бег. Тётка с усиками попрекает дородную Антониху, - другую тётку, почему в другую повозку не села, весь перед телеги заняла и так тесно детей держать. Разругались. Теперь до самого дома ссориться будут. Взрослые любят в плохую сторону двигаться.

   Дороги вдоль лесополосы твёрдо укатаны колёсами тракторов и повозок. Стадо овец среди деревьев идёт медленно, вся трава выпасена, тонкими копытами утоптана, одна полынь голубая под деревьями удержалась, овцам не нужна дорога, им везде можно идти, отовсюду их дорога в загон ночной гонит.

  А листья на деревьях отяжелели от пыли, на самых верхушках засела пыль, горячим пеплом тлеет. И впереди весь путь устлан невообразимо пыльными колеями, если их на землю оставить, придётся над облаками лететь.

  Комбайнер дядя Елисей сзади повозки сидит, женщин перекрикивает, что бы дедушка слышал: - Газеты тревожно пишут Петро, скоро атомная война будут, дети не доживут наших лет, их бомба даже в подвалах достанет. Страшно.

  Дедушка молчит, слушает и вдруг непонятно кому говорит: - Ах ты голубь многоликий, все беды людей вместил, видишь, куда нас завёл.

  Тюше становится грустно, тысячи подсолнухов жёлтых опустили головы, тоже грустят, он спрыгивает с повозки, долго борется с несозревшей безголовой шляпой, вращает в разные стороны, как дядя Елисей руль комбайна крутит.

  Повозка едва - едва тащится, тряска приспала, грудные детки все спят; Тюша бежит с молочным подсолнечником, догоняет повозку, хочет на ходу запрыгнуть, как взрослый. Дедушка останавливает лошадей, усаживает Тюшу ближе к себе, дёргает вожжи, подпруга снова напряглась, телега заскрипела. Догонять веселее, чем на медленный шаг лошадей смотреть.

  Кроме ругани тёток, и атомной бомбы везде веселье греет, потому что Тюша может вбегать в теплоту простора, быстро теряет плохие придумки, и потому что он видит одну только красоту цветущих нив.

  - Хорошо когда везде поля и длинные дороги в них, - говорит Тюша дедушке.

  Дед опускает брови, кнут висит у него на плече: - Хороших пастбищ и покосов не осталось, всё распахали, а мы идём с тех веков, когда плуг только редкой сохой волочился, мало землю царапал.

  Подметенные уличные придворья по воскресному светятся, пристыдили чистотой уставших тёток, распри угасли, вроде и ругани в повозке не было, спешат мотыги сложенные разобрать. Свекрови и матери принимают внучат, Тюша никак не поймёт с кем радостнее тёткам жить, как различить назначение старушек, которая из них мать, а которая свекровь, - одинаковыми бабушками все ходят.

  Бабушки у Тюши совсем по-разному видят его забавы, он научился нитку в иголки одевать, заправляет иглы, а старая бабушка их на груди прикалывает, словно дедушка свои медали, она будет штаны ему латать; и как можно не видеть ушко иглы, когда глаза смотрят каким большим оно открыто.

  У старого дедушки - астма, он кашляет много, очень долго задыхается. Тюша тоже пробует долго кашлять,- не дерёт горло, у него не живёт в груди задышки. Когда дедушкина коморка наполняется утренним солнцем, он и тогда сказки обрывает совсем длинным кашлем, Тюша тут успевает додумать: куда Жуку вползать, что бы быструю Лису прогнать.

  Прадедушку часто навещают родственники, всегда приносят водку, которая лечит задышку, а конфеты и печенья Тюша съедает.

  Старый дедушка гостям-племянникам рассказывает сладкую былину о службе своей самарской:

   Офицер их ходил зятем фабриканта конфетного, солдаты на фабрике мешки и ящики ходили загружать, ели конфет, сколько хотели, он и тогда тоже их не любил, потому у него зубы сохранились.

  Тюша снова додумывает: когда большим будет служить на шоколадной фабрике, - съест все конфеты.

  Лето просторное первым убежало, потом птицы к нему далеко полетели. В дедушкином окошке холодное село светится; одним утром всё побелело, ветер свистит, снег заметает, буран днём и ночью сугробы растит, от того тёплая коморка кажется медовым бубликом, сказки волшебным бархатом греют, выйти на мороз тоже охота, но Тюшу не пускают, певучий ветер может утащить в пустоту поля, где волки сильнее вьюги воют.

  Когда морозные дни стали здороваться с холодным солнцем, ветер устал задувать песни сказок, Тюша вместе со всеми детьми вышел каток леденить на горке, дедушкины стёртые кирзовые сапоги из чердака, задраны в носках словно лыжи, в самый край салазки врезаются, удержаться от разогревшейся радости нет возможности.

  Но под весну каток стал глиной мокрой обрастать, тощий снег мутно зажурчал. Тюше из дедушкиного френча пальто новое сшили, ранняя весна острее снежной зимы; ему сказали, что его родители скоро приедут из большой Москвы, в которой живут только министры и артисты, а все их дети в школьную форму одеты, леденцы и сладкий снег слизывают.

  Тюша не знал, хорошо ли что у него ещё и мать с отцом есть.

  Бабушки заботливо прибирали комнаты к пасхе, дом стал холодным, все двери раскрыты, - потолки и стены белят, отовсюду его прогоняют. Зачем они едут?..

  Едут, едут - к пасхе будут, письмо длинное пришло, дедушка говорит, что обратно их не пустит.

  Бабушка Анна стала часто приходить узнавать, - когда приедут. Рассказывает, что дед Михал спешит, к посеву огорода хочет начатый с осени перевал докончить.

  - Чем сват занят? - спрашивает другой раз дедушка.

  - Перевал копает.

  Что за перевал, Тюша никогда не видел, как перевал копают, ему хотелось с разгону в этот перевал запрыгнуть, посев всех семян своим присутствием измерить.

  - Хочу Пелевал увидеть! - крикнул Тюша перевалу и бабушке Анне.

  Она помахала пальцем: - Ага, будешь огрызаться тебе деда Боже - язык отрежет.