<p>Авто в облаках</p>ЭДУАРД БАГРИЦКИЙ, ИСИДОР БОБОВИЧ, НИНА ВОСКРЕСЕНСКАЯ,ПЕТР СТОРИЦЫН, СЕРГЕЙ ТРЕТЬЯКОВ, АНАТОЛИЙ ФИОЛЕТОВ,ГЕОРГИЙ ЦАГАРЕЛИ, ВАДИМ ШЕРШЕНЕВИЧ.СТИХИОБЛОЖКА И РИСУНКИ РАБОТЫС. ФАЗИНИ.<p>Эдуард Багрицкий</p><p>Суворов</p>В серой треуголке, юркий и маленький,В синей шинели с продранными локтями, –Он надевал зимой теплые валенкиИ укутывал горло шарфами и платками.В те времена по дорогам скрипели еще дилижансы,И кучера сидели на козлах в камзолах и фетровых шляпах;По вечерам, в гостиницах, веселые девушки пели романсыИ в низких залах струился мятный запах.Когда вдалеке звучал рожок почтовой кареты,На грязных окнах подымались зеленые шторы,В темных залах смолкали нежные дуэты,И раздавался шопот: «Едет Суворов!»На узких лестницах шуршали тонкие юбки,Растворялись ворота услужливыми казачками,Краснолицые путники почтительно прятали трубки,Обжигая руки горячими уголькамиПо вечерам он сидел у погаснувшего камина,На котором стояли саксонские часы и уродцы из фарфора,Читал французский роман, открыв его с середины.«О мученьях бедной Жульетты, полюбившей знатного сеньора».Утром, когда пастушьи рожки поют напевней,И толстая служанка стучит по корридору башмаками,Он собирался в свои холодные деревни,Натягивая сапоги со сбитыми каблуками.В сморщенных ушах желтели грязные ватки;Старчески кряхтя, он сходил во двор, держась за перила;Кучер в синем кафтане стегал рыжую лошадку,И мчались гостиница, роща, так что в глазах рябило.Когда же перед ним выплывали из туманаМаленькие домики и церковь с облупленной крышей,Он дергал высокого кучера за полу кафтанаИ кричал ему старческим голосом: «Поезжай потише!»Но иногда по первому выпавшему снегу,Стоя в пролетке и держась за плечо возницы,К нему в деревню приезжал фельд-егерьИ привозил письмо от Матушки Императрицы.«Государь мой», читал он, «Александр Васильич!Сколь прискорбно мне Ваш мирный покой тревожить,Вы, как древний Цинцинат, в деревню свою удалились,Чтоб мудрым трудом и науками свои владения множить…»Он долго смотрел на надушенную бумагу –Казалось слова на тонкую нитку нижет;Затем подходил к шкапу вынимал ордена и шпагуИ становился Суворовым учебником и книжек.<p>Перед отъездом</p>Скучный поэт и любитель серых соловьев,Хмурый эстет с вечно-раздутой щекою, –Я не знаю, почему мне так радостно от этих слов,Почему я весь день склоняю: Война, войне, войною…Именительный, родительный, дательный… Все то-ж!..Всюду она сероглазая, остроскулая и стройная…Мухи жужжат безнравственно. За окном приплясывает дождьЛампа на столе задыхается, такая желтая, такая беспокойная…Посвисти, посвисти, посвисти, соловей на серой стене!..Заиграй, поиграй, граммофон, из Травиаты арию…Мамаша, дай чаю со сливками мне!Что, не слышишь, со сливка… Вещи старые… старые…Придет Анатолий Васильич или нет,Придет ли проститься с поэтом на войну уезжающим…От чьей-то строки в мозгу выжигается след:«Господи, прими его душу так невыразимо страдающую!»Женщина, зачем ты смотришь в тусклое окно,Я поэт, я поэт, я поэт, понимаешь ты?И я уезжаю… Мне все равно…Я поэт, я поэт… Понимаешь ты?ЖЕНЩИНА!<p>О кобольде</p>Фарфоровые коровы не даром мычали,Шерстяной попугай не даром о клетку бился, –В темном уголке, в старинной заброшенной залеВ конфектной коробке кобольд родился.Прилетели эльфы к матери кобольда,Зашуршали перепонками прозрачных крылий;Два бумажных раскрашенных герольда,Надувши щеки, в трубы трубили.Длинноносый маг в колпаке зеленомК яслям на картонном гусе приехал;Восковая пастушка посмотрела изумленноИ чуть не растаяла от тихого смеха.Кобольд был сделан из гуттаперчи,Вместо короны ему приклеили золотую бумажку,Суровая матушка наклонила чепчикИ поднесла к губам его манную кашку.За печкой очень удивлялись тараканы,Почему такой шум в старой зале, –Сегодня нет гостей не шуршат юбки и кафтаны,Напудренный мальчик не играет на рояли.Восковая пастушка ушла на поклоненье,А оловянный гусар по ней страстью томился:Он не знал, что в гостиной, где еиния тени,В конфектной коробке кобольд родился.<p>Нарушение гармонии</p>Ультрамариновое небо,От бурь вспотевшая земля,И развернулись желчью хлебаШахматною доской поля.Кто, вышедший из темной дали,Впитавший мощь подземных сил,В простор земли печатью сталиПрямоугольники вонзил.Кто, в даль впиваясь мутным взором,Нажатьем медленной рукиГеодезическим приборомРвет молча землю на куски.О Землемер, во сне усталомТы видишь тот далекий скат,Где треугольник острым жаломВпился в очерченный квадрат.И циркуль круг чертит размерно,И линия проведена,Но все-ж поет, клонясь неверно,Отвеса медного струна:О том, что площади покатыПод землемерною трубой,Что изумрудные квадратыКривой рассечены межой;Что пыльной мглою опьяненный,Заняв квадратом ближний скат,Углом в окружность заключенный,Шуршит ветвями старый сад;Что только памятник, бессилен,Застыл над кровью поздних роз,Что в медь надтреснутых извилинВпился зеленый купорос.<p>Гимн Маяковскому</p>Озверевший зубр в блестящем цилиндре –Ты медленно поводишь остеклевшими глазамиНа трубы ловящие, как руки, облака,На грязную мостовую, залитую нечистотами.Вселенский спорстмэн в оранжевом костюме,Ты ударил землю кованным каблуком,И она взлетела в огневые пространстваИ несется быстрее, быстрее, быстрей…Божественный сибарит с бронзовым телом,Следящий, как в изумрудной чаше Земли,Подвешенной над кострами веков,Вздуваются и лопаются народы.О Полководец Городов, бешено лающих на Солнце,Когда ты гордо проходишь по улице,Дома вытягиваются во фронт,Поворачивая крыши направо.Я, изнеженный, на пуховиках столетий,Протягиваю тебе свою выхоленную руку,И ты пожимаешь ее уверенной ладонью,Так что на белой коже остаются синие следы.Я, ненавидящий Современность,Ищущий забвения в математике и истории,Ясно вижу своими все же вдохновенными глазами,Что скоро, скоро, мы сгинем, как дымы.И, почтительно сторонясь, я говорю:«Привет тебе, Маяковский!»<p>Исидор Бобович</p><p>Пещерные люди</p>
