Читаем Агитбригада-4 онлайн бесплатно

Савелий Филимонович Селёдкин, пожилой бывший конторщик, бестолковый и безответственный по молодости и посему наделавший дюжину детей, о которых даже знать не хотел, жил в городе N одиноко и тихо. Он никому не мешал и старался, чтобы и ему не мешали. Людей он с возрастом уже, в принципе, не любил, впрочем, как и кошек, собак и прочих тварей. Поэтому норовил вне дома пересекаться с ними поменьше.

Вот и сегодня Савелий Филимонович прихватил бидончик под молоко, запахнул стёганную кухвайку на все пуговицы (и даже воротник поднял повыше), аккуратно отсчитал ровно один рубль двадцать восемь копеек, положил их в карман и вышел из коммунальной квартиры на улицу.

Здесь следует отметить, что квартира, хоть и считалась коммунальной, но проживал там Савелий Филимонович единолично. Остальные комнаты были заперты. В одной числился красноармеец Фёдунов, сгинувший где-то в вихре времён, но так как выписать его забыли, то комната так и осталась стоять бесхозной. Вторая комната принадлежала товарищу Бердымухамедову, который проживал, говорят, где-то аж на территории Туркменской СССР, но прописан был почему-то в коммуналке города N. Впрочем, Савелия Филимоновича такие демографические выверты интересовали мало, главное нет соседа — и красота. Третью комнату официально занимала гражданка Нечипоренко Оксана Казимировна, но эта выскочила замуж за бравого усатого чекиста и умчалась с ним куда-то то ли в Таганрог, то ли аж в саму Жмеринку.

Так вот, вышел Савелий Филимонович на улицу и пошел себе неторопливо по знакомому маршруту. В это раннее время улицы города N были ещё совершенно безлюдными, и Савелий Филимонович мог не бояться, что столкнётся с какими-нибудь людьми.

Шел Савелий Филимонович на рынок. Там знакомый сиволапый селянин привозил молоко из деревни, от собственной коровы. В магазинах в эти смутные времена молоко и хлеб начали выдавать по карточкам, доставалось, в основном, многодетным семьям и членам профсоюзов. Савелий Филимонович своих отпрысков знать не знал, а в профсоюзе не состоял принципиально. Вот и приходилось покупать втридорога на рынке. Но Савелий Филимонович был не в обиде: деревенское молоко было не чета магазинному — сладкое, свежее, пахучее, с густо плавающими на поверхности золотистыми жиринками.

Савелий Филимонович так размечтался об этом прекрасном деревенском молоке, что чуть не столкнулся со странной процессией. Собственно, и процессией эту процессию назвать было затруднительно: по тротуару, весело подпрыгивая, шла девочка. Маленькая такая, с тоненькими неубедительными косичками и розовыми бантиками. В руках девочка держала куклу, порядком истрёпанную и без головы.

Но не это поразило Савелия Филимоновича. Рядом с девочкой шел, причём как-то боком шёл, странно подволакивая ногу, высокий мужчина, в селадоновом сюртуке и кургузой фуражке. А поразил Савелия Филимоновича разговор между этими двумя.

Собственно, говорил, в основном мужчина, девочка изредка вставляла шипящее возгласы, не то «ы», не то и вовсе не «ы» — кто ж их, этих детей, разберёт.

Савелий Филимонович внимательно прислушался, разговор явно был серьёзный:

— А я тебе говорю, это Енох всё мутит! — горячо и даже несколько заискивающе говорил кривоногий мужчина девочке, — ну, сама посуди, у Генки от отца миллионы деньжищ остались, он мог бы уже по Парижам кутить, а он сидит здесь, в этой школе. И зачем собственно говоря, он там сидит?

Девочка хрипло ответила:

— Ы!

— Ты не права, Мими! — сердито воскликнул мужчина, — не нужен ему этот аттестат! Сама подумай, что он ему даст? Неужели ты думаешь, что Генка Капустин будет всю жизнь полировать клистерные трубки в захудалой аптеке, когда он может за один раз обчистить любое столичное казино, или даже самый наилучший игорный дом⁈

— Ы! — прохрипела девочка.

— Вот и я говорю, нужно…

Но что было нужно неизвестному Генке, Савелий Филимонович, к сожалению, не расслышал — мимо как раз, громко позвякивая и дребезжа, прокатил трамвай:

— Поберегись! — браво воскликнул усатый кондуктор, но больше для порядка: кроме Савелия Филимоновича и странной парочки в это ранее время на улице всё равно никого больше не было.

Тем временем парочка повернула налево и Савелию Филимоновичу пришлось последовать за ними.

«Ну ничего, — подумал он, — сделаю небольшой крюк до рынка, утренний моцион — это для кишечника завсегда полезно».

Успокоив себя этой здравой мыслью, Савелий Филимонович резвой трусцой проследовал дальше и быстренько нагнал странную парочку. Продолжение давнишнего разговора, которое он на сей раз услышал, заставило его похолодеть:

— Миллионы Генкиного отца нужно забирать, и то срочно! А для этого надо ехать в Москву! — доказывал кривоногий, — Но пока он все эти нелепые экзамены сдаст, сама подумай — сколько времени пройдёт⁈ Уйма! И всё это время нам придётся торчать в этом проклятом городишке!

— Ы! — на этот раз согласилась девочка.

— «Трудовая школа имени 5-го Декабря»! Даже название и то дурацкое! — возмущённо проворчал мужчина, — И с Кларой этой нужно разбираться! И чем быстрее, тем лучше! А то скоро Епифан вернется и опять начнётся всё заново! Поэтому я предлагаю камень на шею — и в Шайтанку!

— Ы!

— Ты думаешь, Мими, мне хорошо в этом теле⁈ Да я даже ходить нормально не могу! Я же просил, давайте кого нормального убьём, чтоб помоложе. Так нет, Генка у нас чистоплюй чёртов! «Нельзя, не по-христиански»! — он тоненьким голосом перекривил неизвестного Генку, и Савелий Филимонович опять чутко прислушался:

— А труп из покойницкой похищать — это по-христиански разве? — мужчина аж подпрыгнул от возмущения.

И тут Савелий Филимонович почувствовал, как волосы зашевелились у него на груди, на руках, и на спине (голова у Савелия Филимоновича была лысая, как колено). Не отдавая себе отчёт, он машинально осенил себя крестным знаменем и, спохватившись, заозирался — не увидел ли кто этот недостойный истинного советского человека жест?

Тем временем странная парочка свернула в подъезд и пропала из виду.

Савелий Филимонович немного постоял, послушал, вдруг вернутся. Но никто так и не вернулся, и через пару минут он поспешил в неприметное серое здание, на котором у боковой двери была табличка с лаконичной надписью: «Коллегия ОГПУ СССР».

А цыгане все пропали, как будто корова языком слизала.

Пришлось облазить весь город N: от рынка до старых рабочих бараков, ранее принадлежавших горнозаводчикам Мясниковым, ныне же там проживал всякий сброд, от бывших келейников до вконец опустившихся шорников и водовозов.

Мы обшарили всё. Но не нашли даже малейших следов, если не считать всякий мусор и хлам, который туда-сюда гонял ветер на месте табора.

Я часто вспоминал тот странный сон, когда приснилась старая цыганка, она звала меня. К сожалению, я был далеко, в соседней губернии, и быстро вернуться не смог. А когда смог — цыган в городе Nуже не было.

Осторожные расспросы ни к чему не привели. Люди привыкли мало обращать внимания на такие категории граждан, как цыгане. Тем более жили те обособленно.

В общем, тупик.

Я сидел на бревне за сборочным цехом и занимался одновременно двумя несомненно важными делами: подставлял лицо солнышку и прятался от вездесущей Смены. После того, как я экстерном сдал уже три экзамена, причём подряд, Смена вдруг простила мне все давешние проступки и прегрешения, и воспылала желанием срочно затащить меня в комсомол. По её мнению, путь в комсомол обязательно должен быть длинным и тернистым. То есть, он должен был включать выполнение всех заданий, которые давала Смена. Только так можно было очистить свою карму и приблизиться к вожделенной для всякого советского юноши цели — стать комсомольцем.

Если честно, если бы не навязчивая идея получить аттестат и упорхнуть из «гостеприимных» стен трудовой школы имени 5-го Декабря, я бы давно послал её лесом. А так приходилось улыбаться и прятаться то за сборочным цехом, то за литейным.

Я зевнул и лениво потянулся. Погодка сегодня была хорошая — я посмотрел на кудрявые облака в небе. Но долго радоваться не смог — помешал какой-то царапающий звук. Откуда он шел — было непонятно, но он был назойливым и изрядно раздражал. Я нахмурился: такой чудесный день перестал быть чудесным.

Буквально через два удара сердца послышался жизнерадостный злой голос:

— А, вот ты где, Капустин! А я ищу тебя, ищу! Ты что, прячешься от меня? — Смена подозрительно уставилась на меня глазами-пуговицами.

— Да ты что, Смена! — я примирительно выставил руки ладонями вперёд, — я как раз выполнял твоё задание.

— Не ври мне, Капустин! Ты давно должен рисовать стенгазету! А ты сидишь здесь, прохлаждаешься! Ещё и выкручиваешься! — недовольно фыркнула Смена.

— Я черпаю здесь вдохновение, — молвил я и еле сдержал зевок.

— А стенгазета сама себя не нарисует! — рыкнула Смена и сердито добавила, — чтобы через две минуты сидел в библиотеке и рисовал стенгазету! А не то ты меня знаешь!

Она крутнулась так, чтобы юбка разлетелась в колокол. Но я не оценил.

По моим прикидкам, осталось сдать ещё пять экзаменов и написать диктант. А затем я получу аттестат и только меня здесь и видели! Но Смене и остальным о моих планах знать не обязательно. Поэтому придётся идти и рисовать эту чёртову стенгазету.

Скажу честно, рисовать я не любил. Нет, накалякать на полях тетрадки какую-то ерундистику я мог, но это был не уровень для стенгазеты.

Ну что же, сиди не сиди, а идти и изображать комсомольское рвение надо.

Я мрачно вздохнул и уже собирался вставать, как давешний скрежещущий звук появился опять. Он то нарастал, то отдалялся. Одно скажу — он был какой-то тревожащий, вызывающий страх, что ли, от которого хотелось заткнуть уши и спрятаться под одеяло.

Я покрутил головой, прислушиваясь. Но так и не смог понять, откуда он доносится. Настроение вконец испортилось.

— Генка! — передо мной материализовался Енох, немного померцал, но, видя, что я не особо обращаю на него внимание, ворчливо сказал, — что случилось? Чего ты такой сердитый?

Признаваться про стенгазету не хотелось: сперва он поможет, или подскажет, зато потом начнутся все эти язвительные подколки и шуточки. Поэтому я отмахнулся:

— Да звук какой-то странный, не пойму.

— Что за звук? — мгновенно насторожился Енох.

— А ты разве не слышал?

— На что он похож? — прицепился Енох.

Пришлось объяснять:

— Царапающий такой, но при этом как будто нагнетает страх, — развёл руками я. — Точнее даже не совсем страх, а такое, знаешь, тревожное беспокойство…

— И сердце от этого звука трепещет мелко-мелко? — уточнил Енох.

Я кивнул, с недоумением.

— Это же крадник! — всплеснул руками Енох.

— Что за крадник? — не понял я, — очередное привидение?

— Примерно так, — хмуро сказал Енох и тон его при этом стал изрядно озабоченным.

— И что он делает? Он злой? Убивает? — принялся закидывать призрачного скелета вопросами я.

— Да. Да. Да, — коротко ответил Енох, а затем вдруг спросил, — а откуда звук шел?

— Да я сам не пойму, — задумался я, — пытался определить и не смог.

— Плохо, — покачал лысой черепушкой Енох и провалы глаз его выразительно блеснули, — шел бы ты отсюда, Генка. Работы тебе разве нету? Вон экзамен очередной на носу. Иди уроки учи.

С этими словами он замерцал и испарился.

А я решил внять его предостережению и не задерживаться, поэтому ретировался оттуда быстро.

В коридоре спального корпуса меня поймала Наташа:

— Генка, — немного замялась она, — я вот спросить хотела…

— Спрашивай, — удивился я.

Раньше Наташа обычно меня не замечала. При встрече кивала в ответ и всё. Правда, один раз, на заседании СТК она заступилась за меня, и даже целую речь толкнула. Но, как я понял, это из-за того, что Наташа в принципе боролась за справедливость. Теперь же она сама со мной вдруг завела разговор:

— А это правда, что ты для Смены стенгазету делаешь? — тихо спросила она.

— Правда, — пожал плечами я и поправил, — только не для Смены, а по заданию Смены. Стенгазета приурочена ко Дню основания нашего города.

— А ты можешь и для меня стенгазету нарисовать? В смысле, по заданию… — уши Наташи аж покраснели от волнения, — просто у нас в бригаде никто рисовать нормально не умеет, и мы всегда занимаем последние места…

— Тоже на послезавтра? — вздохнул я.

— Нет, нам ко дню железнодорожников, — отрицательно покачала головой Наташа, — ещё целых пять дней есть.

— Давай, — вздохнул я.

— Ой, спасибочки тебе, Геночка! Вечером девчата занесут тебе ватман и краски! — радостно пискнула Наташа и унеслась.

А я остался стоять в коридоре, задумчиво почёсывая макушку.

— И вот зачем ты согласился? — сердито проворчал Енох, который моментально материализовался напротив, — ты же рисовать не умеешь! От слова совсем!

— Не умею, — печально вздохнул я, настроение, и так испорченное, упало ещё ниже.

— А зачем тогда согласился?

— Где одна стенгазета, там и две, — философски сообщил я.

— Ну вот не пойму я тебя, Генка, — запричитал Енох, — если бы ещё красивые какие девки были, тогда ладно, а то же тьфу! Ляжки толстые, ноги волосатые. За собой не ухаживают. Хотя, может, тебя именно к таким и тянет, а, Генка? От Изабеллы ты теперь прячешься, зато эти две комсомолки из тебя уже верёвки вьют!

Я демонстративно промолчал, не стал комментировать. Но вредный Енох всё не унимался:

— Помню когда-то Гарун аль-Рашид любил наложниц, чтобы потолще были, и обязательно чтобы усики над верхней губой погуще. Может, и ты также?

Меня аж передёрнуло:

— Причём тут гарем? — вскипел я от беспочвенных обвинений, — обычная товарищеская взаимопомощь. Стенгазету попросили нарисовать. Наташа, между прочим, меня на СТК защищала, как только я в эту школу попал. Так что, считай, я ей долг отдаю.

— А той, толстозадой, зачем? Тоже долг? — фыркнул Енох. Видно было, что мои слова для него звучат совершенно неубедительно.

— Ты Смену имеешь в виду? — усмехнулся я, — с нею другая история. Она же председатель комсомольской ячейки. По окончанию школы к аттестату мне от неё характеристика нужна будет. И желательно положительная. Вот я и стараюсь.

— Старается он… — проворчал Енох. Мои слова на него явно не произвели никакого впечатления, — а что ты с газетами этими делать будешь, если ты даже обычную снежинку нарисовать не умеешь?

Я задумчиво пожал плечами.

— Если ко дню железнодорожника у тебя есть пять дней, — продолжил нагнетать Енох, — то для толстозадой у тебя чуть больше суток осталось. Что ты будешь делать?

Я опять тяжко вздохнул и печально ответил:

— Пойду спать…

Но нормально поспать мне не удалось. Да что говорить — никому не удалось. Примерно после полуночи в коридоре спального корпуса раздался дикий, протяжный, полный ужаса девичий крик.

Захлопали двери, воспитанники повыскакивали, в чём были.

— Что такое⁈

— Кто кричал⁈

— Пожар, что ли⁈

— Что⁈

— Что случилось⁈ — отовсюду доносились испуганные и встревоженные голоса.

Как оказалось, кричала Лена со второго отряда, именно она сегодня дежурила в ночь в спальном корпусе.

— Лена, что такое? — строго спросила Смена, стыдливо запахивая полы безразмерного цветастого халата. Впопыхах накинутого прямо на ночнушку.

Но Лена ответить не могла, она билась в истерике, захлёбываясь в рыданиях.