Читаем 132 онлайн бесплатно
— Чего теперь-то? — продолжала мама с надрывом. — Он восемь лет, как вышел. Пусть живёт. Забудь про него. Зачем ты вспоминаешь? Только себя мучаешь.
— Себя мучаю? — Я покачала головой. — Мам, ты слышишь, что говоришь? Мы с тобой посадили невиновного человека на двенадцать лет. Мы сломали ему жизнь, понимаешь? Как об этом можно не думать?! Как ты жила вообще все эти годы? У тебя, что ли, совсем нет совести?!
— Ну, знаешь ли! — вместо того, чтобы проявить хоть каплю раскаяния, мама разозлилась. — Я тебя оберегала! Всё для тебя было! А ты…
Дальше я уже не стала слушать — положила трубку.
Оказывается, слепая любовь, особенно в сочетании с безразличием к окружающим, способна провернуть в фарш судьбу не только постороннего человека, но и собственного ребёнка. И не зря её называют слепой — ведь она, что ей ни говори, всё равно не увидит, сколько горя причинила тому, кого любит.
Если бы мама нашла в себе силы признаться мне… всё бы было иначе. Возможно, не для Алексея Дмитриевича, но для меня — было бы.
И я не стояла бы сейчас посреди улицы, чувствуя себя дрожащей тварью, которую не жалко и раздавить.
На следующий день солнце с самого утра светило настолько ярко, будто к нам решило вернуться лето. Однако погода оказалась обманчивой: на улице дул холодный ветер, и я всё же порадовалась, что не стала менять пальто на более лёгкую куртку, да и берет надела. И перчатки оказались кстати, иначе мои руки быстро превратились бы в сосульки.
Возможно, мне не было бы настолько холодно, если бы не мой страх. Как только я вышла из дома, перед этим написав наглое сообщение своему начальнику, что сегодня приду на работу ближе к обеду по форс-мажорным обстоятельствам, меня сразу начало колотить, да так, что зуб на зуб не попадал.
Алексей Дмитриевич жил далеко от меня — добираться туда было не менее полутора часов, и пока я тряслась в метро и автобусе, моё волнение достигло апогея. Я отчётливо осознавала, что нахожусь в неадекватном состоянии, и изо всех сил пыталась вернуться в адекватное, отвлекаясь на посторонние мысли. Рассматривала окружавшую меня осеннюю красоту, даже собрала букет из ярких клёнов — жёлтых, оранжевых, красных, ослепительно прекрасных, безмятежных листьев, которым было безразлично, куда я иду. Они увядали… Да, безмерно красивые, но почти мёртвые. Я чувствовала что-то общее с ними, хотя они, безусловно, были гораздо красивее меня.
Увы, мысли о листьях не помогали. Вообще ничего не помогало — я всё время возвращалась к цели своего путешествия, и когда передо мной показался дом Алексея Дмитриевича, прямо за которым была детская площадка, я не выдержала — села на ближайшую лавочку и, стиснув в руках букет, закрыла глаза, размеренно дыша и пытаясь хотя бы унять дрожь. Как я буду разговаривать, если у меня зуб на зуб не попадает?
— Маша! Маша, стой, кому говорят! — послышался вдруг голос, который я узнала бы из миллиона других голосов, и я непроизвольно распахнула глаза, покрываясь ледяным потом.
А дальше всё решили за меня.
Прямо ко мне, улыбаясь, показывая миру восемь зубов в сладеньком рту, мчалась маленькая девочка. Почему-то мне показалось, что она сейчас упадёт… Я вскочила на ноги, уронив букет, бросилась ей навстречу — и успела-таки подхватить малышку прежде, чем она вписалась носом в асфальт.
Конечно, девочка не поняла, что могла здорово расшибиться — она заливисто рассмеялась, и этот смех — звонкий, как колокольчик, радостный, как весёлая песенка, чистый, как горный ручей, — внезапно уничтожил мой страх. Да, не весь — но бо́льшую его часть.
— Спасибо вам! — произнёс знакомый голос. — Маш, ну зачем ты убежала? А если бы шлёпнулась?
На мгновение зажмурившись, я подняла взгляд от девочки на того, кто был с ней… и сразу почувствовала, как глаза мгновенно наполнились слезами, мешая мне рассмотреть его как следует.
Я сморгнула раз, другой… и ощутила, как по щекам потекла влага. Это было настолько удивительно, что я замерла, не веря — я действительно плачу?..
Между тем Алексей Дмитриевич подошёл почти вплотную ко мне — из-за слёз я не видела выражения его лица, — и встал рядом с ребёнком. А я, стремясь поскорее его рассмотреть, приподняла очки и вытерла ладонями щёки, быстро моргая, чтобы прогнать всю эту сырость, которая сейчас мне ужасно мешала.
Господи, неужели это он?
Слёзы никак не проходили. Я вытирала их всё резче и резче, злясь на себя за такую реакцию, боясь, что сейчас Алексей Дмитриевич уйдёт, но ничего не могла поделать — они текли и текли помимо моей воли.
— Вам явно что-то попало в глаз, — сказал он дружелюбно. — Снимите очки, я посмотрю. Маш, а ты не вздумай убегать! Забыла, что с Колобком случилось?
— Пф-ф-ф, — раздалось в ответ что-то непонятное. А потом и вполне чёткое: — Не буду, деда!
Деда…
Очки я снять не успела — он снял их с меня сам, а затем я почувствовала прикосновение чего-то тёплого к щеке.
Бумажный платок. Алексей Дмитриевич вытирал им мои щёки, аккуратно промокнул глаза… и слёзы наконец прекратились.
