Читаем Людмила онлайн бесплатно

Что ты ищешь здесь в сырой, прохладной темноте, пробираясь между оград и от ограды к ограде, и от нее к следующей и еще, опираясь на источенные временем, воздухом и водой, а больше все-таки временем осклизлые, шаткие решетки? Здесь все заросло поникшей теперь от дождей бузиной и волчьей ягодой, и боярышником. И высохшими и снова размокшими кустами малины, которую и летом сюда никто не приходит собирать. И ни зимой, ни летом никто не приходит красить покореженные, ноздреватые от разъевшей их ржавчины врытые в рыхлую землю ограды голубой эмалевой краской, как это, помнится, было в твоем детстве, а может быть, и не было, потому что та, туманная детская память — мало ли что в детстве казалось тебе голубым. Даже грубый растоптавший цветочную клумбу каменный идол, и тот в лунном свете весной... Но это было давно и не здесь, и сейчас осень, и ягоды нет, и ограды чернее промозглой белесоватой мглы, и странно, что эти сырые решетки местами блестят.

Мертвый город, как и всякий другой, собранный к центру. Или расходящийся от центра к низким и дряхлым окраинам? Все равно мертвый город, который вместе с окраинами находится в центре. В центре другого города, считающего себя живым. Может быть, он, тот, другой, выдающий себя за другой — в летаргическом сне и когда он проснется, то вспомнит себя, того, кем он когда-то был, но был когда-то давно, еще перед тем, как заснуть, как это бывает с людьми, когда, проснувшись через тысячу лет, они собираются продолжать свою вчерашнюю жизнь со всеми вчерашними заботами, планами, делами. Вчерашними...

Здесь что-то затевается: наверное, не будет окраин, и кладбище станет торжественным и мемориальным, и от стены до стены протянутся ровные полутораметровые дорожки с укатанным твердым песком; вдоль дорожек стройные шеренги отлитых из искусственного мрамора плит, а может быть, город, тот, живой, когда он проснется расщедрится на настоящий — для мертвых не жаль. Но пока это город, мертвый город с окраинами в центре другого. В центре спящего города, откуда бронзовый памятник благословляет шевелящуюся свалку на границе окраины. Но ты не на свалке — со времени похорон прошло много лет, и твоя могила находится в глубине. Здесь ты ищешь своего мертвеца, не того, которого когда-то — уже давно — в другом месте, даже в другом, городе похоронил, а того, которого не было. Что ж, удачи тебе — ведь ты больше не потащишь его на себе, не понесешь его дальше, не затем же ты его закопал. Ты прошел долгий путь и уже без нантского спутника. Друга, врага? А теперь... Знаю, ты хочешь убедиться в том, что он здесь, хотя знаешь: здесь его нет. Там только истлевшие кости в истлевшем гробу. А если быть честным — вообще ничего. Так, доказательство небытия, символическое захоронение. Или то было символическое? Символическое захоронение того, кто покоится совсем в другом месте, может быть, только в чьей-то памяти, может быть, где-нибудь в Швеции, может быть, в Стокгольме, а здесь... Ты обещал ему сварную тумбу с пропеллером, но не выполнил своего обещания и теперь не жалеешь об этом — ты знаешь, он и так не воскреснет. И пусть на этом месте, даже если это символическая могила, вместо обещанной тебе крашеной тумбы, — раз уж он кем-то поставлен, стоит, хоть не слишком большой, но все-таки крест, чугунный крест над холодной плитой. Там знаменитая на весь мир, а впрочем, весьма распространенная в России фамилия и две даты — начала и конца — и выбитая в искусственном мраморе надпись:

Был ли ты счастлив, прохожий? Я был.

Проходи. Не задерживайся.

В этом году особенно жаркое лето по всей стране. Пишут в газетах, что в хлебных районах пшеница падает и осыпается сухими зернами на землю, в лесах бесшумно вспыхивают пожары, и звери гибнут, и на юге распространяется холера, и говорят, кое-где прорвалась бубонами чума.

Но до чего же невыносимо в Ленинграде. Весь день раскаляются дома, город дымится испарениями, плавится под ногами асфальт. Ночью приедут машины, зальют водой — и утром все расцветет павлиньими перьями. Посмотришь на солнце — и оно, как павлинье перо: белый глаз посредине. Посмотришь-посмотришь — и не знаешь: ты — на него, или оно — на тебя, и где ты, а где оно, так что поневоле усомнишься, есть ли все это. Но, видимо, есть, потому что очень весомо, очень ощутимо шествие по жирному асфальту, и в конце улицы, с Невского проспекта, окна четырехэтажного дома бьют в глаза концентрированным светом ослепительно ярко, и кажется, что никогда не дойдешь до конца. Когда твоя длинная тень наконец доползет до угла, все еще не верится, что она когда-нибудь пересечет тротуар. Но вот пересекла наконец и тут же пропала, потому что здесь угол, поворот.

Здесь на Невском, у Гостиного, я спустился в туннель, чтобы удостовериться в одиночестве. Там, под землей было немного прохладней, и возможность вернуться превратила меня в человека. Я возвратился к своим размышлениям, но прежде подумал, куда это я бегу — спешить, в сущности, было некуда. Я отметил про себя застекленные витрины магазинов, мелькнувшие сквозь толпу, несколько ярких киноплакатов, и поднимаясь по ступенькам, в который раз, задал себе уже утомившие меня, да и вообще, просто ставшие бессмысленными и даже не имеющими отношения ко мне и ко всему происходящему, вопросы: что позволило похитителям действовать так открыто, и почему при этом никто не позвонил в милицию? И еще — кто этот, и кому вообще я сейчас могу быть нужен?

Но до последнего дело еще по-настоящему не дошло, хотя и это было связано с похищением. Слежка начиналась от него и опять, но с другого конца к нему приводила. В кругу этих вопросов можно было бесконечно долго вертеться, но я заметил, что при повторении как будто одной и той же ситуации, каждый раз появляются новые оттенки, как будто предметы чуть-чуть меняют свои очертания или просто слегка меняется освещение. Да, в этом кругу можно было бесконечно долго вертеться, и это походило на погоню за собственным хвостом, а перед этим было и в самом деле нечто похожее на погоню за своим хвостом, так что меня едва не стошнило от этого каламбура. Сейчас, когда я очередной раз оказался в исходной точке, мне оставалось только ждать, пока накопится новый материал для размышлений.

Я вошел в небольшое кафе и немного постоял в дверях, пока не проявились в глубине никелированные контуры стойки, и тогда все постепенно наполнилось, как мухами, головами. Потноволосые и возбужденные, они кишели над липкими столами, и над ними низко висел густой монотонный гул. Как будто никто особенно и не разговаривал, а гул не прекращался ни на секунду, и за столиками не было ни одного свободного места. Нет, конечно, думать, а тем более не думать здесь было невозможно, и я сам не знал зачем я сюда пришел.

Однако, освоившись, я занял очередь у стойки и от нечего делать стал разглядывать буфетчицу, крашеную блондинку, видимо крашеную, потому что глаза у нее темные и темные волосы от корней, у нее красные руки, она выворачивает из круглой ложечки пористые холодные шарики — по три каждому — и каждому поливает клейким сиропом, она ошалело взглянула на меня.

— Говорите.

Мороженое сладкое — от него, конечно, будет тошнить. Я беру стакан яблочного сока, потому что другого нет, и пью его, теплый и, кажется, начинающий бродить, и выпив, я еще чувствую во рту противный привкус железа. Ладно.

Я вышел и остановился на углу, уставившись глазами в пестрые прилавки книжных лотков у бывшей церкви в тупике. Я вытащил из кармана сигареты, закурил и направился к лоткам и, наверное, выглядел так, как будто меня и в самом деле там что-то интересовало.

От жары я несколько отупел и, естественно, ничего не чувствовал кроме ненависти, которая время от времени отпускала и тогда сменялась бессилием, но оно каждый раз было кратковременным — вслед за ним новая вспышка ярости ударяла кровью в глаза. Моя ненависть ни к чему не относилась: была просто смена болезненных состояний — я все еще был болен. Мой врач советовал мне уехать, и я, наверное, был готов это сделать, но всё почему-то тянул, видимо, даже на такое решение мне недоставало моральных сил.

Нет, в этом деле все было неожиданным и, конечно, более всего неожиданным было положение, в котором я благодаря ничтожной оплошности оказался. Теперь у меня было такое впечатление, будто процесс, за которым я довольно долгое время так пристально наблюдал, был только спектаклем, разыгранным специально для меня, но говорят, что параноики именно так расценивают все, что происходит в мире. Я не параноик, во всяком случае, я на это надеюсь, и я вполне способен контролировать свои ощущения, просто процесс, который я наблюдал, выполнил роль отвлекающего маневра, не будучи им; скрыл от меня нечто более важное, главное, возможно, противоположное тому, что происходило на самом деле, — я просто хочу сказать, что каждая вещь может скрывать больше, чем она знает о себе. Впрочем, теперь мне казалось, что и тогда у меня было такое ощущение, что что-то подспудно готовится, даже как будто я сам все это время наблюдал за чем-то скрытым, происходящим внутри, еще за каким-то процессом, не понимая его сути и цели, и только потому был внезапно ошеломлен результатом. Да, в том, что произошло была какая-то недоступная мне логика, это должно было произойти, даже более того, оно как будто было заранее заложено в моем сознании, было моим собственным, но не усвоенным мной опытом, даже в будущем оно существовало как уже совершившееся, но... но все-таки удивительно, что не чувствуешь ничего, и что мучительнее всего, так эта жара. Она прямо-таки слепит и плавит мысли, и от этого они текут, текут, как время, и вдруг останавливаются черт знает на чем. Но все это в стороне.

А может быть, просто плохо доходит в этой жаре? Тем более, что не знаешь, что за чем следует. Может быть, и так. Но тем не менее страшно вернуться домой. А дома страшно открыть окно, страшно сгонять зеленых мух с лица, и возникает вопрос: куда спрятать тело?

Когда идешь по улице, по теневой стороне, тогда что-то развлекает и отвлекает от мыслей. Несмотря на жару очень много народу, а движения, взгляды, случайные столкновения — все это рассредоточивает. Пестро, и в этой пестроте особой конкретностью вырываются и набегают на тебя женские тела. На них ничего нет, только яркий шелк сбегает и переливается на зыбких округлостях, там — ничего. Посмотришь — увидишь загорелые ноги, обнаженные до бедер, загорелые руки, обнаженные до плеч, посмотришь и подумаешь: она была на Юге. Подумаешь и сейчас же забудешь.

Откуда-то из толпы — щедрым щебетом женская иностранная речь. Какие-то туристы. Они красивыми птицами промчатся в толпе — они всегда спешат. Это, кажется, француженки, судя по их далеко стреляющим «Р». За незнанием языка, пользуюсь для примера цитатой из какой-то французской книжки:

«Le nan, la belté la rein, Nota Tristrans en la meschine, Pur le nan prendre ne la volt Ne pur belté, ne fust Ysolt Ne fust ele Ysolt apelee Ja Tristrans ne la oüst amee Se la belte Ysolt n’oüst Tristran ammer ne la poust; Pur le nan e pur la belté, Que la Tristrans i ad trové Chit en desir e en voleir Que fa meschine volt aveir».

Растаяли. На перекрестке толпа тяжело оседает назад. Огромный ярко-желтый монстр, переломившись пополам, заползает с Невского в улицу. Краснорожие финские пилигримы высунулись изо всех окон, машут руками, кричат — «Сюда, сюда!» — и вдруг сбоку яростная волна похоти налетит на тебя, влепит в мягкую стену гранитного здания на углу, и когда пройдет головокружение, толпа разнополых озверевших подростков уже мелькает потными спинами на той стороне.

Солнце теперь прямо над тобой, над головой, твоя тень — плоской амебой под ногами, так, что кажется, это не тень, а ты сам оплыл, как свеча, и пятно испарившегося воска неизвестно почему перемещается с тобой по асфальту.

На углу Владимирского и Невского мне удалось наконец избавиться от «хвоста», а до этого я кружил по городу битый час и никак не мог от него отвязаться. Я и не видел его, но точно знал, что он идет за мной и что он один. В такую жару всегда обостряется интуиция, и стоит на минуту расслабиться и прислушаться — сразу чувствуешь: он есть. Мне не нужно было гадать, с чем это связано, другое интересовало меня. Слежка говорила о том, что от меня ожидают каких-то действий. Значит, должно что-то быть. Значит, я все-таки не на пустом месте. Более того, мне что-то известно, что-то такое, чему я по-прежнему не придаю значения, и кто-то хочет проверить, знаю ли я это. Эта мысль обнадеживала, но мне нужно было сбить его со следа, чтобы поддержать его в его подозрениях. И я на всякий случай решил не возвращаться домой, пока не буду уверен в том, что он потерял меня.